Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 19

других регионах, как и в большей части Андалусии, кодификация праздников и проведение их в соответствии с интересами Нового государства оказались процессом более трудоемким, учитывая внутреннюю конкуренцию, влияние местной идентичности и еретический оттенок некоторых практик, вытекающий из народной религиозности, притом что в конечном счете отдельные знаковые моменты причастия брали на себя деятели диктатуры. Так, под председательством самого Франко, который появлялся и исчезал в паллиуме, его жены Кармен Поло и кардинала и архиепископа Педро Сегуры 16 апреля в Севилье состоялась необычная процессия Мадонны де лос Рейес, покровительницы города, украшенной генеральским шелковым поясом и покрытой хоругвью Сан-Фернандо, чей меч нес Рамон Серрано Суньер, министр внутренних дел и лидер единой партии; также принимал участие Раймундо Фернандес-Куэста. Военные были представлены министром обороны Фиделем Давилой и генералом армии Юга Кейпо де Льяно[151]. Никто из них не испытывал неловкость из-за участия в мероприятии. Победа и страна обрели достаточное величие, чтобы позволить себе подобную нескромность.

Очень скоро этот симбиоз стал повсеместным в любой сфере деятельности населения. В учебных классах к возвращенным распятиям добавились портреты Франко и Хосе Антонио, а также фалангистский символ – ярмо и стрелы. На площадях, традиционном центре общественной и административной жизни, установили кресты и скульптурные ансамбли, посвященные памяти борцов-националистов, под сенью которых периодически проводились торжества, призванные напомнить победителям и побежденным об их месте в обществе. И наконец, на стенах соборов, церквей и монастырей всех населенных пунктов были выгравированы имена «павших за Бога и Испанию», неизменно возглавляемые вышеупомянутым Хосе Антонио Примо де Риверой, официальным объектом культа личности с тех пор, как в ноябре 1938 года – через два года после его расстрела в провинциальной тюрьме Аликанте – Франко посвятил ему правительственный указ и речь в RNE о вечной славе «Отсутствующего»[152].

Церемонии не ограничивались объединенной территорией националистов, но и распространялись на города и населенные пункты, завоеванные недавно. Руководящая комиссия Муниципального совета Барселоны, возглавляемая Хосе Марией Мила Кампсом, в частности, воспользовалась особой значимостью апреля для празднования Года Победы, название со временем «заменят на Третий Триумфальный год, используемое в настоящее время […] в официальных документах и сообщениях», как приказал из министерства Серран Суньер, желая подчеркнуть, что 18 июля и установление режима ознаменовали начало новой эры. Точно так же в свое время поступил фашизм в Италии, чей национальный календарь был перезапущен с приходом к власти Муссолини и исчислялся римскими цифрами.

Сходным образом с воскресенья 23-го числа и в течение всей следующей недели в Барселоне отмечался праздник Сан-Хорхе вместо каталонского Сан-Жорди, поскольку, в соответствии с принципом «хорошие книги уничтожают зло, навязанное плохими», произведения на каталанском языке и «убогая марксистская литература» исчезли с прилавков книжных магазинов, ставших объектом особого внимания из-за их способности «непосредственно влиять на рядовую аудиторию». Вместо этого, купив розу и получив две открытки, на которых изображалось «место, столь любимое барселонскими католиками», то есть капелла святого до и после революционных разрушений, прохожие на бульваре Рамблас могли купить новые издания «Хосе Антонио в Каталонии» издательства «Дестино» – основанного в Бургосе каталонской фалангистской интеллигенцией – и переиздания биографии Сиснероса, написанной Луйсом Санта Мариной, популярным в те дни благодаря своему двойному статусу «старой рубашки»[153] и отважного бывшего заключенного, бунтовавшего в республиканских тюрьмах[154].

Книги играли особую роль после вступления франкистских войск в Мадрид, осажденную столицу, ставшую на целых три года всемирным символом антифашизма, над которой должны были сойтись все «победоносные знамена» и чьи шансы на усмирение были настолько сомнительны, что пришлось всерьез задумываться о сохранении министерств в «Саламанкском Бургосе» и «Бургесской Саламанке», которые во время конфликта служили альтернативными центрами националистической администрации. Даже спустя годы, и особенно по случаю празднования 2 мая, Серрано Суньер по-прежнему противопоставлял «милую старую Испанию» «другой Испании, окопавшейся в столице, паразитической, искусственной и заразной»[155]. Чтобы стереть это позорное клеймо и показать, что, как в случае с Дон Кихотом, речь шла об обычном кратковременном помрачении, возникшем по вине дурных книг и скверного влияния, видные пятиколонники, такие как Антонио де Луна, и новые провинциальные правители, например Альберто Алькосер, поспешили назначить столице такое же сервантесовское лечение, которое применялось ко всем населенным пунктам, попавшим под контроль франкистов. Так, после подготовительных репетиций в лавках на улице Либрерос (Книготорговцев) 30 апреля студенты-фалангисты устроили незабываемый Книжный праздник, который состоял из показательного сожжения книг во дворе Центрального университета. Церемониймейстер, вышеупомянутый Антонио де Луна, оправдывал «аутодафе» насущной необходимостью:

«Чтобы построить Единую, Великую и Свободную Испанию, мы приговариваем к сожжению книг сепаратистов, либералов, марксистов, „черной легенды“, антикатоликов, любителей болезненного романтизма, пессимистов, порнографов, приверженцев экстравагантного модернизма, пошлые, трусливые, псевдонаучные, дурные тексты и бульварные газетенки. Мы включили в наш индекс Сабино Арану, Жан-Жака Руссо, Карла Маркса […] Ремарка, Фрейда и Heraldo de Madrid»[156].

Подобный очистительный порыв свидетельствовал не о ненависти к культуре или к интеллигенции как таковым, но к культуре других, тех, кого считали «предательской интеллигенцией», отравившей «народную душу». Не зря сам Антонио де Луна был университетским профессором. И рядом с теми, кто кричал «Смерть интеллигенции!», не было недостатка в писателях и поэтах, расточавших ей хвалу, вроде Хосе Марии Пемана, председателя Комиссии по культуре и образованию, органа, созданного мятежниками в октябре 1936 года и до 1938-го занимавшегося чисткой всех этапов школьного образования. В этой деятельности его с энтузиазмом поддерживали ректоры нескольких университетов, а также католические федерации и ассоциации родителей учащихся[157]. Никто из них не имел ничего против «католической и происпанской книги», точно так же, как Немецкая студенческая ассоциация не имела ничего против литературы, которая была «чистым выражением ее традиций», будучи против той, которая олицетворяла «антигерманский дух» и была предана огню 10 мая 1933 года на Оперной площади в Берлине. Впоследствии эту акцию подхватили другие немецкие университетские города, такие как Фрайбург, во главе с ректором Мартином Хайдеггером, обратившийся к массам с воодушевленной речью[158].

По образу и подобию своих обожаемых нацистов франкистские инквизиторы сосредоточили свое внимание на трудах революционеров (которые также летом 1936 года жгли частные и церковные собрания, например в соборе Куэнки), интеллектуалов-националистов (была уничтожена библиотека Помпеу Фабра и конфисковано собрание Антони Ровира-и-Вирхили и Альфонсо Родригес Кастелао), но особенно на тех, кто пытался построить демократическую Испанию посредством общественного просвещения, что включало инициативы и авторов, связанных с ILE. Речь шла не только об отмененных учебных пособиях для школьников и брошенном в огонь «Платеро и я», но и о разграблении библиотек Хуана Рамона Хименеса, автора последнего, и Мануэля Бартоломе Коссио, бывшего президента Попечительского совета педагогических миссий. Для упомянутых миссий и их сети Народных библиотек Мария Молинер разработала «Инструкции», чтобы использовать их