Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 18

степени легла задача воссоздания подпольных политических организаций. Это было вполне естественно, поскольку, как отмечала Мерседес Юста, женщины-активистки «вызывали меньше подозрений, могли легче перемещать оружие или листовки и во многих случаях были не так „узнаваемы“, как мужчины», но также это было результатом «недооценивания со стороны мужского руководства рисков, которым подвергались эти женщины»[141]. Так случилось с харизматичной Матильдой Ланда, которая по приказу политбюро практически в одиночку взяла на себя всю ответственность за КПИ в Мадриде, недавно захваченном франкистами, чьи агенты вскоре задержали ее вместе с ее секретарем Марией Герра Мико. Поместив ее в женскую тюрьму Пальма-де-Майорки после того, как смертный приговор ей был смягчен – благодаря посредничеству Мануэля Гарсиа Моренте, институционалиста, ставшего священником, – режим в очередной раз показал на ее примере, насколько обширен его репрессивный репертуар. Преисполненный решимости использовать ее пример для воздействия на остальных женщин-заключенных, он подверг ее такому давлению, вынуждая принять католицизм, по примеру своего защитника, что в итоге она покончила жизнь самоубийством 26 сентября 1942 года, в день, назначенный Дочерьми Милосердия Святого Викентия де Поля для ее публичного крещения[142].

Не повезло и активисткам, пытавшимся реорганизовать в столице Объединенную социалистическую молодежь (Juventudes Socialistas Unificadas, JSU). Совсем еще юные девушки весной 1939 года были вскоре схвачены вместе с несколькими другими членами организации и новым генеральным секретарем провинции Хосе Пеной и переведены в женскую тюрьму в Вентасе. К большому сожалению, на этом их история не закончилась, поскольку вскоре они стали главным символом репрессий в Мадриде послевоенного периода. В конце июля того же года и без прямой связи с девушками, арестованными несколькими месяцами ранее, трое членов JSU убили франкистского командира Исаака Габальдона Исурсуна, прикомандированного к Службе разведки и военной полиции (SIMP), его дочь Пилар и шофера Хосе Луиса Диеса в окрестностях Талавера-де-ла-Рейна. Реакция властей диктатуры, считавших, что любой проблеск сопротивления был уже к тому времени подавлен, точно отражала их превентивную логику, поскольку организованная ими кара навсегда врезалась в народную память. В течение следующих нескольких дней они провели серию чрезвычайных военных трибуналов, на которых были проведены срочные расследования в отношении членов JSU, и казнили более трехсот человек. В их число вошло много несовершеннолетних – по закону совершеннолетие наступало в возрасте 23 лет, – что вызвало панику в представительстве Вентаса, поскольку

«многие девушки […] в рискованных ситуациях чувствовали себя под защитой своего несовершеннолетия. Отныне все изменилось. Защиты больше не было»[143].

Как это обычно случалось в последующие десятилетия, только когда на эту ситуацию откликнулась международная пресса и началась опасная для интересов режима кампания протестов, возглавляемая Ирен Жолио-Кюри, лауреатом Нобелевской премии по химии и известной активисткой-антифашисткой, интенсивность наказаний снизилась. Слишком поздно для множества расстрелянных, например сорока трех мужчин, среди которых был четырнадцатилетний подросток – LRP снизила до этой цифры минимальный возраст для применения смертной казни, – и тринадцати женщин в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет, которые были расстреляны у стены кладбища Ла-Альмудена 5 августа 1939 года[144].

Дело «Тринадцати роз», как называли с тех пор этих девушек, пожелавших напоследок, чтобы их имена остались в истории: Кармен Барреро, Мартина Барросо, Бланка Брисак, Пилар Буэно, Аделина Гарсия, Елена Хиль, Виртудес Гонсалес, Ана Лопес, Хоакина Лопес, Дионисия Мансанеро, Виктория Муньос, Луиса Родригес и Хулия Конеса, к которым следует добавить Антонию Торре, расстрелянную в 1940 году, – доказывало, что мира не будет, пощады не будет и, конечно, прощения ожидать нельзя. Будучи заклятым врагом Асаньи, Франсиско Франко ясно дал это понять в послании, которым он завершил победный год:

«Необходимо искоренить ненависть и страсти минувшей войны, но не в либеральном стиле с его чудовищными и самоубийственными амнистиями, которые заключают в себе больше лукавства, чем прощения, а путем искупления наказания трудом, раскаянием и покаянием; тот, кто думает иначе, либо грешит несознательностью, либо предательством».

Глава 2

Год Победы (1939–1940)

«Мы уже прошли!» – говорят мятежники.

[…]

«Мы уже прошли!» – и мы в Прадо

Глядим прямо на штандарт Кибелы.

Мы уже прошли!

[…]

Ха, ха, ха!

Мы уже прошли!

Селия Гамес. Мы уже прошли! (1939)

Я хочу, чтобы меня считали солдатом Франко.

Альфонсо XIII, из интервью Шарлю Мази, римскому корреспонденту парижской газеты «Ле Жур-Л’Эко» 9 марта 1939 г.[145]

– Но что мы будем делать с оставшимися мелкими книгами? […]

– Господи! – сказала племянница. – Умоляю вас! Давайте их спалим поскорее вместе с остальными книжонками![146]

Мигель де Сервантес. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский (1605)

Франкистская диктатура украла апрель у Второй республики. Поскольку провозглашение республиканской демократии было праздником – «почти единодушной радостью», как в свое время признавал Хосе Антонио Примо де Ривера, которого вряд ли можно было заподозрить в симпатиях к 14 апреля[147], – ответственные за новый режим отчетливо понимали, что их окончательное воцарение должно выглядеть столь же «улыбчивым, веселым и жизнерадостным […] без признаков слабости, эдакий новый Апрель». Таким образом, после прочтения знаменитой военной сводки, в которой Франко объявлял, что «Красная армия остановлена и разоружена, национальные войска достигли своих последних военных целей», путь к достижению его политических задач начался с всплеска торжеств по всей стране[148].

Наряду с фалангистскими литургиями, организованными в соответствии с обрядами новой фашистской религии, традиционные праздники и народные гулянья были во время гражданской войны предметом особого внимания, поскольку служили символом восстановления общественного порядка и воссоздания после секуляризаторских споров республиканских лет гегемонии католицизма в общественном пространстве. Удачное совпадение победы и Святой недели, несомненно, ознаменовало высшую точку стратегии узаконивания, поскольку его интерпретировали как знак Провидения, который приравнивал воскресение Христа к возрождению испанской нации благодаря «крестовому походу за религию, родину и цивилизацию»[149].

С разной степенью интенсивности государственные, церковные, военные и партийные власти играли в упомянутых церемониях ведущую роль. По сути, они хотели воспользоваться шансом, чтобы продемонстрировать единство франкистской коалиции и строгую гармонию ее общественной модели. В некоторых населенных пунктах упомянутое притязание соответствовало довоенному политическому ландшафту и внутренней динамике праздников, характерной для сплоченной кастильской Страстной недели. Так, в Вальядолиде исторические деятели фалангизма, такие как Онисимо Редондо, были включены в число членов конгрегаций, принимавших участие в религиозных актах. Неудивительно, что в этой почетной роли Дионисио Ридруэхо, бывший руководитель местной фаланги и глава национальной пропаганды, и Антонио Товар, отвечающий за радиовещательную секцию, выбрали символичные Семь Слов для трансляции по Национальному радио (RNE) в Страстную пятницу 7 апреля[150].

При этом в