Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 142

«Мы смиренно признаём и просим прощения за то, что не сумели в свое время быть подлинными служителями примирения в недрах нашего народа, разделенного войной между братьями»[1001].

В поисках утраченного времени все чаще монастыри и приходы в рабочих кварталах – инфраструктура, созданная в свое время для воспроизведения сетевой структуры сельских приходов, – превращались в места проведения подпольных встреч университетской, политической и профсоюзной оппозиции. В таких пространствах формировались новые сети солидарности, дружбы и взаимопонимания, ставшие ключевыми для достижения широкой социальной базы, особенно заметной в Каталонии и Стране Басков в связи с ростом националистических и автономистских требований.

Таким образом, в стенах монастыря капуцинов в Саррии в марте 1966 года прошло собрание Демократического профсоюза студентов Барселонского университета (SDEU-B), в котором участвовали среди прочих Франсиско Фернандес Буэй, Монсеррат Роиг, Мануэль Сакристан и Мария Аурелия Кампань. Собрание разогнали силы правопорядка, проигнорировав неприкосновенность территории монастыря. Вскоре после этого, с переводом вечного Грегорио Модрего в Рим и назначением на его место выходца из Вальядолида Марсело Гонсалеса Мартина, началась целая серия протестных акций под лозунгом «Volem bisbes catalans!» («Хотим каталонских епископов!»). Кампания дала свои плоды в 1971 году, когда архиепископом Барселоны был назначен уроженец Жироны Нарцис Жубань. Это опять разрушило схему, разработанную для контроля над территориальной властью. Как мы уже отмечали ранее и подробно рассмотрим в следующих главах, в Стране Басков ситуация была еще сложнее из-за существования террористической организации ETA. «Espainian behera» («долой Испанию»), как говорил приходской священник и бертсолари Хабиер Амуриса. Именно гиспускоанцы и бискайнцы составляли большинство священников, оказавшихся в тюрьме в Саморе, обычно осужденных за пропаганду, нелегальные собрания или за неуплату штрафов, наложенных по приговорам Трибунала по делам общественного порядка. При этом заключенные-священники представляли собой полную мозаику рабочего движения по всей стране, от Мариано Гамо из Мораталаса до Висенте Куко из Ферроля[1002].

Это расширение церковного инакомыслия оказалось особенно трудно контролировать для режима. Заключать духовных лиц в тюрьму, оставаясь при этом конфессиональным государством, означало впадать в непреодолимое противоречие, тем более что речь уже не шла о единичных случаях, и стало сложнее прибегать к привычным методам, таким как нерегулярное насилие. Если оппозиционные монархисты его сердили по-настоящему, то по отношению к Церкви Франко сохранял хладнокровие и сдерживал тех представителей своей элиты, кто выступал за разрыв с Ватиканом. Снова позвав на помощь Сервантеса, чтобы умерить рыцарский порыв своего министра внутренних дел, Франко якобы сказал: «Камило, не ешь попов – от поповского мяса изжога»[1003].

…Эта проклятая университетская среда

События вроде «Капуцинады» отражали и то, что диктатура потеряла не только безоговорочную поддержку Церкви. В университетском мире мало что осталось от 1954 года, когда Антонио Товар, добившийся того, чтобы государственный университет в Саламанке не отставал по части раболепия и вручил Франко почетную степень honoris causa, встречал его словами, переиначивавшими девиз Католических королей: «Каудильо – для университета, и университет – для каудильо». Через пятнадцать лет количество студентов и их социальный профиль изменились до неузнаваемости. Это было связано как с ростом городов и повсеместным ростом среднего класса и его доходов, так и с потребностями индустриальной экономики в человеческом капитале. Уже было недостаточно просто научить людей читать и расписываться за себя, как в той незабываемой сцене из «Святых невинных»: для поддержания «поместья» требовалась новая квалификация. В результате число студентов увеличилось почти в пять раз между 1941 и 1969 годами, достигнув 150 000 человек. Многие студенты и особенно студентки, ведь именно в эти годы женщины начали массово поступать в вузы, происходили из семей, не имевших академических традиций. Они привнесли с собой новые тревоги и жизненный опыт своего поколения в университетскую среду, сделав ее гораздо более неоднородной и сложной[1004].

Начиная с этого момента с разной степенью интенсивности в зависимости от университетского округа, как точно проанализировали специализированные исследования, студенческое движение пережило скачок не только количественный, но и качественный. Таким образом, открытие новых культурных горизонтов, межклассовый диалог и ярко выраженный элемент восстания поколений создали нарастающую атмосферу протеста и критического неприятия установленных ценностей. Однако превращение этого общего недовольства в четкую волю к демократизации и антифранкизму, аналогично Церкви, не произошло автоматически: оно стало результатом непрекращающейся агитационно-просветительской работы подпольных активистов – левых, коммунистов, христианских демократов и националистов, – которые служили связующим звеном с группами и платформами предыдущего десятилетия. Иногда физически, как в случае с ответственной за студенческое направление в КПИ Пилар Брабо, которая поступала подряд на три разных факультета, чтобы продлить свое пребывание в университете. Но также благодаря собственному таланту и способностям, которые позволили многим лидерам студенческого движения 1950-х теперь стать «неназначенными преподавателями» (PNN) в самих вузах[1005]. Их нанимали массово, чтобы справиться с ростом числа студентов, но на крайне уязвимых условиях, в том числе из-за их политической позиции, хорошо известной режиму. Эти преподаватели также поощряли бунтарский кураж своих студентов рекомендациями к чтению, интеллектуальным влиянием, поведением, далеким от академических формальностей, но прежде всего примером собственной борьбы за улучшение условий труда и реформу высшего образования.

Для целого поколения, воспитанного на негласной доктрине «не лезть в политику» и мечтавшего стать в будущем «полезным человеком», как говорили дедушка и отец Хосе Агустину Гойтисоло («Что-то происходит», 1968), или хорошей «женой-другом», не только домохозяйкой, но и умеющей «говорить с мужем», как писали в журнале Teresa в 1960 году, университет, парадоксально, или как раз поэтому, превратился в школу коллективного политического обучения. В место, где можно было освоить широкий арсенал форм протеста, обрести осознание себя, своих желаний и сексуальности и, таким образом, впитать культуру императивности и гражданского активизма, которая сохранялась и после выхода в профессиональную жизнь.

И снова эта социальная диверсификация студенчества и связанная с ней массовость университетов, а также ощущение поколенческой солидарности и стремление к глубокой демократизации общества не были чисто испанскими особенностями. Это был опыт, который разделили страны Северной Америки и Европы, даже те, что находились за железным занавесом, с Чехословакией как главным символом. Однако в Западной Европе, и особенно в Испании, контраст с предыдущей ситуацией был еще разительнее: этапы развития пролетали с большей скоростью, а перемены происходили в рамках однопартийной системы. Системы, которой впервые начали выкручивать руки, ведь учебный год 1964/65 стал последним для SEU. Орган, призванный контролировать студенчество, разрушенный оппозиционной инфильтрацией, потерявший поддержку министерства – министр образования и науки Мануэль Лора Тамайо (1962–1968) был очень близок к «Опус Деи» – и так и не сумевший вернуть престиж, утраченный в середине