Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 141

Эта утрата «католической традиции народа» была особенно тревожной для диктатуры и церковной иерархии, поскольку речь шла о процессе, который не носил явно конфронтационного характера. Это отличало нынешнюю ситуацию от того, что произошло во время «первой волны секуляризации» в республиканскую эпоху, когда Мануэль Асанья, тоже перепутавший реальность с желаемым, заявил, что «Испания перестала быть католической». Теперь же все происходило в тишине. Один из свидетелей эпохи и верный наблюдатель за духовной эволюцией общества, философ Хулиан Марияс не мог не признать: «Бесчисленное множество молодых людей […] как правило, еще до поступления в университет отреклись от религии – без страха, без травмы, без внутреннего конфликта». Это происходило просто как следствие экономических и социальных перемен, роста индивидуализма и сопутствующего изменения моделей досуга и форм общения[996]. Символами и одновременно активными агентами этой глобальной трансформации ценностей, культуры и моды стали молодежные кумиры – The Beatles, которые мельком побывали в Испании в 1965 году, дав концерты на арене «Лас-Вентас» в Мадриде и в Монументаль-де-Барселона. И именно из уст Джона Леннона прозвучал диагноз новой эпохи: «Сейчас мы популярнее Иисуса Христа».

Но будет неверным считать, что секуляризация автоматически связана с модернизацией страны, и этим исчерпывается ее объяснение. Очень большую роль в потере общественного авторитета института Церкви сыграл консерватизм церковного руководства, как показал так называемый кризис католического движения. А ведь к середине 1960-х годов можно было еще надеяться, что падение религиозности удастся хотя бы приостановить, если не обратить вспять благодаря исключительной живости и активности специализированных организаций AC[997]. В их среде формировалось новое поколение лидеров-мирян, причем как мужчин, так и женщин, что четко отражало идеи Второго Ватиканского собора о равенстве полов в обществе. Эти активисты были глубоко укоренены на местах и хорошо знали реальные ожидания и нужды средних и рабочих слоев. Именно поэтому большинство из них уже не действовало исключительно во имя «любящей жажды евангелизации», как призывал Кандидо Франко в своей «Молитве», а руководствовались все более земными заботами – борьбой за расширение прав и улучшение условий жизни. Эти обстоятельства вели к укреплению связей с классовыми профсоюзами и антифранкистским студенческим движением, а также к диалогу с интеллектуалами, вдохновленными марксизмом.

На этом этапе, встревоженные растущей автономией этих организаций и опасаясь реакции властей, которые рассматривали группы вроде ХОАК (HOAC), ХОК (JOC) и Католической студенческой молодежи (JEC) как едва ли не подрывные, в 1965 году епископы инициировали процесс реорганизации «Католического действия», который по сути оказался приручением. Попытки посредничества со стороны таких консилиариев, как Кармен Виктори и Сальвадор Санчес-Теран, не увенчались успехом. Социально-апостольский комитет епископата (CEAS), возглавляемый тогдашним прелатом Мадрид-Алькала Казимиро Морсильо, поставил точку в вопросе, утвердив в конце 1967 года новый устав. Ответная реакция низов была молниеносной: столкнувшись с прямым запретом на любое возможное сотрудничество с «марксистами», настоящими или мнимыми, и призывом оставаться «в рамках легальности», которую им запрещалось оценивать даже с моральной точки зрения, новое поколение предпочло выйти extra ecclesiam[998] и массово подало в отставку весной следующего года. Одним из них был сам Сальвадор Санчес-Теран, ставший заметной фигурой в период перехода к демократии, который спустя годы дал весьма точную интерпретацию тех событий:

«…в сущности, за этим стояло радикально различное понимание Католической акции: молодежь выступала за Церковь, верную духу Второго Ватиканского собора, за социальную справедливость и демократию, тогда как значительная часть иерархии продолжала цепляться за доконцильные позиции»[999].

Подобные позиции проявлялись не только в отношении «Католического действия». Не лучшим образом была воспринята и соборная декларация Dignitatis humanae (1965), признававшая свободу вероисповедания как один из фундаментальных элементов человеческого достоинства. Когда Кастиэлья, всегда чутко улавливавший глубинные течения международной политики, попытался использовать декларацию как основание для продвижения Закона о религиозной свободе, весьма ограничительного по сути, но выгодного с точки зрения имиджа на фоне притеснений еврейского и протестантского меньшинств, ему пришлось столкнуться с ожесточенным сопротивлением. И не только со стороны епископата, но и со стороны некоторых коллег в правительстве, таких как Карреро Бланко. Дело в том, что «религиозное единство нашей Родины», к которому также апеллировал Франко в тот день на Холме ангелов, всегда было для иерархии непреложным принципом, одним из ключей к оправданию подавляющего присутствия католической символики в общественном пространстве[1000].

Хотя закон в итоге и был принят окончательно только в июне 1967 года, разгоревшаяся полемика наглядно показала разрыв «отечественных законов и институций» и папской доктрины. После Второго Ватиканского собора союз с испанской диктатурой стал для Церкви настоящей обузой, мешавшей ее курсу на обновление облика. Единственным способом вернуть хотя бы часть утраченного доверия стало бы расторжение Конкордата 1953 года, но Ватикан также не хотел терять свои многочисленные привилегии. В 1968 году Павел VI лично направил испанским властям письмо с прошением об отказе от права патронажа при назначении епископов. Франко, которому ничего не пообещали взамен, сразу же отказал. Однако одной из сильных сторон католической церкви всегда была ее способность вчитываться в места, написанные мелким шрифтом. Конкордат четко прописывал процедуру назначения ординарных (титулярных) епископов, но ничего не говорил о епископах вспомогательных, которые внезапно стали расти как грибы после дождя в солнечный день: только в период с 1968 по 1971 год было назначено семнадцать епископов.

Неприязнь режима в отношении Церкви только начиналась. Ее лучи были направлены, в частности, на фигуру Висенте Энрике-и-Таранкона, чей первый публичный акт в качестве архиепископа Толедо и примаса Испании состоял именно в повторном посвящении страны Пресвятому Сердцу Иисуса. После многих лет остракизма столь стремительный карьерный взлет объяснялся тем, что Павел VI, присвоивший ему в том же году кардинальский сан, увидел в нем идеального кандидата для проведения соборных реформ и постепенного отхода испанской Церкви от диктатуры. И Таранкон, больше из послушания папе, чем личных антифранкистских убеждений, последовательно реализовывал эту задачу: сначала в должности примаса, затем как архиепископ архиепархии Мадрид-Алькала (с 1971) и, наконец, как председатель Конференции епископов Испании (с 1972).

На этом последнем посту Таранкон поддержал проведение в сентябре 1971 года Совместной ассамблеи епископов и священников, подготовка к которой началась за четыре года до этого и которая стала «беспрецедентным процессом институциональной исповедальной рефлексии в истории современной испанской церкви». Особенно показательным для открывавшегося этапа, а также для сближения с чувствительностью молодого приходского духовенства стало обсуждение доклада «Церковь и мир в сегодняшней Испании». Несмотря на то что он был принят лишь простым большинством голосов и, следовательно,