Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 143

1950-х, официально прекратил свое существование в начале апреля. Не спасли положение ни реорганизация, ни усилия его последних руководителей, многие из которых считались восходящими звездами Движения, как Хосе Мигель Орти Бордас или особенно Родольфо Мартин Вилья, заявивший в докладе Национальному совету в 1962 году, что «молодежь ушла от нас» (притом что ему самому было двадцать лет и такое заявление было весьма показательным отражением его менталитета). И тем более их контрусилия не помогли умиротворить студенчество. Стремясь создать альтернативу узким каналам участия, предложенным режимом, студенты вскоре бойкотировали бессодержательные Профессиональные студенческие ассоциации (APE), официальных наследников SEU, и продолжили строительство Единого демократического студенческого профсоюза (SDEU). Так, по данным докладов Полиции по делам безопасности (BPS), кампус Валенсии, ставший «оплотом» студенческого движения, с успехом принял между концом января и началом февраля 1967 года первый Конгресс SDEU, в котором приняли участие делегации изо всех университетских округов Испании.

Тем не менее, как и в случае с Церковью, недовольство было куда более выражено среди низших звеньев и рядовых преподавателей, чем среди высших эшелонов академической иерархии, профессоров, деканов и ректоров, которые в большинстве своем оставались консерваторами и сторонниками диктатуры. Так, еще в июле 1965 года Франко был удостоен звания почетного доктора факультета естественных наук Университета Сантьяго-де-Компостела. За несколько месяцев до этого в Мадридском университете произошли известные события, которые достаточно точно отразили расстановку сил на политическом поле и позиции каждого из вовлеченных в него игроков. Все началось, как и во многих других случаях, с запрета на проведение некоторых мероприятий, формально культурного характера, но с очевидным протестным подтекстом. Например, запрет на показ скандального фильма «Виридиана» (1961) Луиса Бунюэля, который так и не вышел в прокат, будучи обвиненным в богохульстве газетой L’Osservatore Romano, и лекций профессора Мариано Агилара Наварро в рамках цикла, косвенно ставящего под сомнение смысл празднования «25 лет мира». В ответ на запрет студенты провели собрание и организовали серию встреч и акций протеста в защиту «свободы высказывания преподавателей», «свободы профсоюзной деятельности» и в «знак солидарности с испанскими рабочими, борющимися за те же демократические права». 24 февраля эти протесты достигли апогея в попытке шествия к ректорату, когда в дело вступила Полицейская армия, преподнесшая шести тысячам собравшихся студентов практическое занятие по применению дубинок и водометов. В числе двадцати раненых и тридцати задержанных студентов оказались и преподаватели, возглавившие демонстрацию: Хосе Луис Лопес Арангурен, Агустин Гарсиа Кальво, Сантьяго Монтеро Диас и Роберто Гарсия де Верчер. Последний был фалангистом и преподавателем политической подготовки, но принимал участие в протесте в связи с ситуацией в Гибралтаре в 1954 году. Позже к ним присоединился Энрике Тьерно Гальван, специально приехавший из Саламанки для участия в протестах. Все они были отстранены от преподавания, причем окончательно в случаях Арангурена, Тьерно и Гарсии Кальво.

Как и в первые годы после войны, эти репрессии не были навязаны университету извне. Напротив, внутри академического сообщества не было недостатка в желающих принять участие в репрессиях. Так, жесткое предложение по санкциям для причастных преподавателей составил их коллега Лучано де ла Кальсада, декан факультета философии и литературы Университета Мурсии. И хотя последовали новые протесты и началась кампания солидарности на национальном и международном уровне, нельзя сказать, что увольнения вызвали массовую волну отставок в знак протеста. Хоакин Руис-Хименес покинул пост прокурадора в кортесах, а Федерико Гаэта и Элой Террон отказались от своих профессорских должностей в университетах Сарагосы и Мадрида соответственно. Аналогично поступил в Барселоне Хосе Мария Вальверде, профессор эстетики, который публично попрощался с университетом с помощью эпиграммы, ставшей настоящим манифестом к академическому и художественному миру, все еще склонному к неформальной двусмысленности, с призывом к социальной ответственности: «Nulla aesthetica sine ethica, ergo: apaga y vámonos» («Нет эстетики без этики, а значит – гасим свет и уходим»)[1006].

Наряду с вышеупомянутыми, на грани между парадоксом и холодным расчетом, свою должность в Саламанке оставил и сам Антонио Товар. Мастер классических языков, но еще больше – политического переодевания, он сделал это, осознавая, что необходимо набрать очки в преддверии грядущих реформ после смерти Франко, но прежде всего потому, что знал, что уже имеет предложения от нескольких американских университетов. Он был не единственным: по примеру католической церкви сверхдержава также вела двойную игру, позволяя себе всегда «падать на ноги». С одной стороны, США оставались главным международным покровителем диктатуры. Но, понимая необходимость расширить круг собеседников и заручиться их расположением на будущее, с другой стороны, различные американские агентства организовывали приглашения и стажировки для тех, кого они идентифицировали как «технократов и будущих лидеров администраций, представителей университетов, профсоюзов, СМИ и образовательных структур»[1007]. В этом ключе становится понятно, как Хосе Мария Вальверде получил должность в Университете Вирджинии, вслед за ним Динисио Ридруэхо в Висконсине и Элиас Диас, активный соратник Тьерно Гальвана и связующее звено с христианско-демократической группой Руиса-Хименеса, в Питтсбурге. В двойной игре, о которой власти режима были прекрасно осведомлены, особенно после «скандала 1967 года» – разоблачения The New York Times о финансировании ЦРУ Комитета культурных связей (CLC), – не было ничего нового, хотя это и вызывало явное раздражение как у Франко, так и у Карреро Бланко. Оба видели за этим не что иное, как происки могущественной тайной силы, масонства и его непреодолимое влияние на американскую партийную систему[1008].

По сравнению с предыдущими университетскими протестами, как в 1956 году, или с манифестом в поддержку монархии, подписанным рядом профессоров в 1944 году, новизна этого заключалась в том, что студенческое движение не только не испугалось при первом столкновении с репрессиями со стороны режима, но и удвоило усилия, сделав протест организованным и придав ему массовый характер. В этом смысле аналогия с происходящим по ту сторону Пиренеев и даже Атлантики представляется рабочей, и транснациональные университетские волнения мая 1968 года дали еще один виток антифранкистской борьбе. Они стали не столько источником вдохновения, ведь, как мы видели, протесты в Испании начались за несколько лет до этого. Не стали они и образцом политического содержания, ведь в Мадриде, Барселоне и Валенсии речь шла о четком требовании демократизации диктаторского режима, чего нельзя сказать о Нантерре или Латинском квартале Парижа, хотя и там протестующим пришлось столкнуться с жестокой полицейской реакцией. Май 1968 года помог придать испанскому студенческому движению глобальное измерение и сделать его более заметным[1009]. Это было символически выражено в самом сердце Парижа, где «в поисках пляжа под булыжниками» студенты захватывали помещения Испанского колледжа и Греческого дома, как раз в то время, когда в Греции был установлен режим «черных полковников». В этих действиях участвовали республиканцы в изгнании, студенты и художники, такие как Пако Ибаньес, Эмма Коэн и Фернандо Аррабаль, а оба здания были объявлены «территорией, освобожденной» от двух средиземноморских диктатур[1010].