Свет неугасимый - Людмила Юрьевна Ефремова Страница 9

Примирил меня со мною

И на волю отпустил.

Моё понимание любви

Нет ничего хуже, когда ноют зубы.

Нет ничего паскудней, когда болит голова.

Нет ничего банальней, когда мои губы

Воспринимают просто, как дважды два.

А ведь любовь – это не алгебра и даже не высшая математика!

Это полёт фантазии в такие миры,

Где голова под крышей медного тазика

Прекрасней Аполлона Бельведерского и всякой прочей муры.

А впрочем, я не против классических пропорций,

Мне даже нравятся мышцы, выпирающие изнутри,

И потому в душе моей рождается некий консорциум

Ранней утренней зорьки и зернистой икры.

Если хотите, это и есть моё понимание любви,

А всё остальное – лишь краткое предисловие

К ранениям сердца, бескровнее пулевых,

Но крайне опасных для любого здоровья.

И потому я говорю сегодня: Вани, Пети, Серёжи,

Вам всё-таки удалось поймать меня на крючок,

Если я, свободная до последней клеточки кожи,

Верещу, как последний запечный сверчок!

Но лишь до той поры, пока опять не заноют зубы,

Пока паскудно и нудно не заболит голова,

Пока мои роскошные, мои любвеобильные губы

Не будут понимать просто, как дважды два!

«Живи, любовь, живи…»

Живи, любовь, живи!

Пусть в этом сердце тесно,

Пусть мало в нём удобств

И много суеты.

Но где ещё тебе

Так будет интересно?

И где ещё найдёшь

Такое сердце ты?

Живи, любовь, живи!

Не придавай значенья

Тем алчущим иным,

Что выстроились в ряд.

Ты столько в шутовском

Ходила облаченье,

Что миг разоблаченья

Смутит тебя навряд!

А мы с тобой с утра

Заварим крепкий кофе

И выйдем на балкон

Спокойно покурить,

Чтоб сверху посмотреть,

Как сумерки уходят,

И новый светлый день

Ещё раз повторить!

Петергоф

Петергоф являл себя как чопорный сановник.

Его с утра причёсывал садовник.

Под перестук и мерный шорох грабель

Разравнивались керамзит и гравий.

Дорожек твердь катилась под ногами.

В тумане проступал в лимонной гамме

Дворец.

Как пуговицы на мундире,

Сиял Большой каскад посередине.

«Никогда…»

Никогда

Никому

Ни о чём.

Ты ведь знала, что так оно будет —

Это он о тебе не забудет,

А тебе будет всё нипочём.

Заструится рука от плеча,

Ты махнёшь, и как будто прилежно,

Но уже расстоянье безбрежно,

И вчерашнее не с чем сличать.

Годы-горы,

Века-облака,

Даже солнце – и то между вами.

Ты стоишь, попирая ногами

Даль, что он подпирает слегка.

Смелый блюз

Наперекор календарю

Я всё равно тебя люблю,

Тепло своих колен дарю

И под шуршанье смены блуз

Пою тихонько смелый блюз:

Любовь моя, моя печаль,

Прощай…

Прощай…

Прощай…

Прощай…

Ты входишь в дом,

Снимаешь плащ,

Ты говоришь в ответ:

Не плачь…

В окне затихнет злая мгла,

На диск опустится игла,

Вздохнёт свеча,

Остынет чай…

Прощай…

Прощай…

Прощай…

Прощай…

Про искусство

Вяжет зубы рябина чёрная,

Возбуждает рябина красная.

То ль девица я не учёная?

То ль царица я не прекрасная?

Я в своём садовом контейнере

Меж лопат и грабель почитываю

Поутру Дидро или Гейне,

А под вечер – Камю и Битова.

Сигаретки курю заморские,

А как выйду к любимой яблоне,

Вспоминаю пиры Загоскина

И мечтаю о том, как я б на них

Погуляла с купчишкой пьяненьким!

Показала красу и умство!..

Вот такие у нас под яблонькой

Разговоры идут про искусство.

«Поэт не может не страдать…»

Поэт не может не страдать.

Его перо рисует муки,

когда, лицом впадая в руки,

он проливается в тетрадь.

Поэт не может не звучать.

О, эта странная банальность,

души натянутой бинарность —

молчаньем звуки отличать.

Поэт не может не творить.

Он вытворяет, что захочет,

страсть жизни между нот и строчек

растворена в его крови.

Поэт не может…

ничего.

Он многословно…

однозначен.

Он кончен…

так же как и начат.

Он лжец…

но я люблю его.

«Я знаю высшую свободу…»

Я знаю высшую свободу —

Свободу мыслить, и молчать,

И правде суетной в угоду

Поспешных гимнов не кричать.

Но верить истово и слепо

Её высоким миражам,

Где то же солнце,

То же небо

И во сто крат светлей душа!

Руководитель ЛИТО «Серебряное звено» Людмила Ефремова (первая слева вверху) со студийцами во время встречи с поэтом Риммой Казаковой (третья справа вверху). Второй слева сидит поэт Михаил Песин

«Мы будем ещё жить – отчаянно и трудно…»

Мы будем ещё жить – отчаянно и трудно,

Навязчиво и трубно нас будет звать судьба.

И просыпаться вновь холодным серым утром,

И по дорогам вскользь лететь невесть куда.

Мы будем ещё быть. Метаться и ломаться,

Ключицы паковать во влажные бинты.

И снова призывать друзей объединяться,

И