Причина времени - Геннадий Петрович Аксенов Страница 50

формирует действительность и не столько исходя из своих жизненных потребностей простыми действиями как любое живое существо перерабатывая окружающую материю природы, но более преобразуя ее своим разумом, своими мысленными усилиями, которые есть приложение знания к материи. Познающая способность суть именно деятельность, некоторое неизбежное и непрерывное наше усилие.

Таким образом та странная ситуация, возникшая в геологии, когда она для геохронологической маркировки прошлого планеты вынуждена была обратиться к биологии, точнее, к палеонтологии и стратиграфии, то есть та будто бы примененная для удобства счета биологическая лестница существ на самом деле есть реальность природы, составляющая сердцевину истории. Время заткано в развитие мира и заткано деятельностью живых существ.

* * *

Необычность взгляда Бергсона на время состоит в том, что он отнес его к человеку, поведение которого в позитивистском знании не входит в предмет науки, не влияет на познание. Позитивизм Огюста Конта обобщил множество прежних разных утверждений о человеке — простом наблюдателе, познающем субъекте, резко отделенном от объекта границей своих познающих приборов и не влияющий на объект. Более того, старающимся исключить всякое влияние, предпринимающем специальные усилия, чтобы освободиться от такого воздействия, поскольку оно искажает результаты испытания. Позитивная наука считает, что нужно познавать предмет, каков он есть “на самом деле”, то есть разгадывает “вещь в себе”. Развитие биологии в девятнадцатом веке, описание огромного разнообразия живых существ как естественных тел и явлений и в особенности появление психологии как науки изменило всю познавательную ситуацию. Человек из субъекта превратился в объект науки, а в размышлениях наиболее проницательных мыслителей — в действующий орган природы. Его разум — тоже явление природы, как и все остальное и потому принадлежащее ему время по праву может считаться таким же явлением природы, как и все остальное.

И мы видим теперь, после Бергсона, как прав был Ньютон, чьи слова из “Начал” приведены в эпиграфе к этой главе, когда утверждал, что в разуме и Бога, и человека длительности и протяженности нет. Интуиция Ньютона позволила ему почувствовать те одновременности, о которых говорит Бергсон — существующие совместно протяженность и последовательность — потому что мыслительная способность человека только исчисляет одновременности, формирует числовой ряд с целью применения его на практике, научно осваивая действительность с помощью математически оформленной проективной деятельности. Но сама по себе мыслительная способность не есть длительность, она обладает другими качествами, не длящимися последовательно бытием. Разум функционирует, только преодолевая настоящее, соединяющей времена прошедшие, настоящие и будущие.

Ведь когда Бергсон утверждает, что человек в своей познающей и творящей деятельности находит в глубине своей натуры готовый числовой ряд, точки одновременности, которые он превращает в инструменты науки, разлагая снова на точки следования времени и точки пространства, необходимо дать себе отчет, а кто же является в данном случае наблюдателем. Некто, кто наблюдает течение времени, пытается наблюдать, в глубине своего существа должен иметь другую скорость и иные отличительные свойства для сравнения. Кто же этот некто? Наши мысли? Субъект? Личность человека?

Об этой главной особенности человека, о двойственности его природы, временной и вневременной, мы будем говорить в 21-й главе этого исследования.

Но если интуитивное подлинное время неотчетливо и несознательно, то что собой представляет вторая сторона времени — относительное или исчисление одновременности, о котором говорит Бергсон по отношению к господствующему научному направлению — механическому. Одновременности какого времени оно исчисляет?

Если мы признаем правоту Бергсона в определении времени, что же тогда измеряет механика, когда она измеряет время? Она исчисляет не время как таковое, а точки одновременности. Она за время принимает отметины, которые наше сознание расставляет в темном и спонтанном ходе внутренней длительности, внутреннего дления. Идеализированные остановки времени, бесконечное количество различных операций с ним, превратившемся в зеноновскую модель нашего внутреннего качества, в инструмент науки и общественной жизни.

И эта операция прекрасно используется в науке. После того, как механика была обработана Эйлером и другими механицистами, и время в каждом отдельном исследовании в отличие от идеи Ньютона стало всего лишь частью какого-то всеобъемлющего и всеобщего, равномерно и одновременно будто бы идущего повсюду времени материального мира, подчиняющегося однообразно действующим законам, после этого точки одновременности исчисляются в каждом уравнении, где используется символ “t”.

Бергсон прекрасно показал это в сочинении “Длительность и одновременность” (Бергсон, 1923). В.И. Вернадский утверждал, что в названии книги слово “dure e” следует читать не как “длительность” а как “дление”. Мы увидим в главах, посвященных Вернадскому, какой глубокий смысл имеет это на первый взгляд незначительное отличие и к каким далеко идущим следствиям оно ведет.

Однако между книгами “Непосредственные данные сознания” и “Длительность и одновременность” прошло более тридцати лет, наполненных революционными событиями в физике. И на фоне их линия Ньютона-Канта-Бергсона отодвинулась и ушла в тень, а не авансцену вышла теория относительности, усилившая линию Эйлера и позитивизма в понимании времени. “Длительность и одновременность” явилась последним аккордом кантовского подхода к нашему объекту. Она и написана в непосредственной связи с этими новыми событиями, в совершенно новой познавательной ситуации. Эта работа примечательна тем, что она появилась в результате публичного диспута Анри Бергсона с Альбертом Эйнштейном, который состоялся 6 октября 1920 года в Париже, в здании Академии наук.

Глава 11

ВСЕГДА ЕСТЬ СВИДЕТЕЛЬ

Представим себе далее, что у каждых часов находится движущийся наблюдатель...

Альберт Эйнштейн. К электродинамике движущихся тел.

Вполне логична фантазия, что теорию относительности могли бы сформулировать и Галилей, и Эйлер, если бы они знали о постоянстве скорости света и независимости ее от собственного движения испускающего лучи тела, что она есть мировая константа. Не зная такого факта, они вдумывались в относительность, вводили специальный принцип, то есть сосредоточивали свои исследования на области видимого относительного движения. Они принимали, договариваясь от том особо, свой знаменитый движущийся корабль за покоящееся тело. В данном случае, действительно, его можно принять за абсолютное и все перемещения внутри него можно относить к его трехмерной системе.

Галилей все основывал на относительности, не рассуждая о некоей предельной абсолютной системе отсчета, сведя время и пространство к местному времени и пространству, вернее сказать, не принимая в расчет движение или покой корабля. Только поэтому он получил возможность измерений и любых операций с местным движением тел. Но особенно близок по своей идеологии Эйнштейну Эйлер, который в отличие от Галилея уже имел перед глазами ньютоновское определение времени и пространства, предлагавшее помнить и различать абсолютную и относительную системы отсчета и считать многие из видимых движений тел кажущимися. Эйлеру понадобились уже в отличие от