Причина времени - Геннадий Петрович Аксенов Страница 49

В кантовском понимании время есть нечто, прибавляющееся к акту познания, придание определенной формы пониманию внешних вещей. Познание он расценивает как научную деятельность. Уже любое геометрическое построение с помощью пространственно-временных параметров в любом анализе есть построение траектории движения путем кинематики точки. И если вдумываться в этот акт, то он и есть освоение действительности, и более того — создание ее.

Бергсон глубже осознает эту творящую, преобразующую потенцию, понимая познание как неожиданное, изобретательное изготовление действительности, инновация. Потому он и человеку присваивает дополнительное определение в биологической систематике и обозначает его не просто Homo sapiens, но с уточнением: Homo sapiens faber, то есть человек разумный производящий. В “Творческой эволюции” Бергсон настаивает, что способность познания не покрывается всей логикой жизни и она не могла бы состояться, “если бы возле нашей умозрительной и логической мысли не находилась неопределенная туманность из той самой сущности, за счет которой образуется блестящее ядро, наш разум”. (Бергсон, 1909, с. 6). Туманность есть первичная материя нашего движения временем и пространством, которую можно постигнуть только внутренней интуицией. Мы сначала живем, а потом осознаем, что живем. Мы переживаем время, а потом уж думаем о нем, если думаем. Темные интервалы времени между отметками одновременности и есть наша спонтанная активность, деятельность же сознательная — второй этаж над животным жизненным порывом.

Сама “творческая эволюция” заключается в существовании этого могучего спонтанного, непосредственного и независимого ни от чего внешнего “e lan vital” или “e lan original”, то есть жизненного порыва, или производящего, порождающего порыва, который есть во всей органической жизни на любом ее уровне, но в человеке он поднялся на сознательную ступень. Тем самым Бергсон неявно признает причину времени как содержащуюся во всей действующей на земле живом одновременно. “Неопределенная туманность” интуиции, инстинкта жизни заполняет все наше существо, где интеллект, который характеризуется “принципиальным непониманием” действительности, представляет собой определенную степень концентрации интуиции. Интуиция есть некоторый инстинкт разума. В ней мы видим только спонтанное, самоподдерживающееся и неудержимое стремление, развертывание жизни в одном направлении всей туманностью разом. “Elan vital” есть источник неукротимого порыва и непрерывного становления настоящего в каждом живом организме.

Условия внешней среды, которые в дарвиновской эволюции являются стимулом изменений организмов, трактуются Бергсоном совсем по-другому. Источник энергии изменения расположен внутри, а не вне. Внешняя материя есть то, с чем жизнь считается, но не она есть условие творческой изобретательности нового. Внешняя материя вообще, говорит философ, есть только сито, сквозь которые проходят организмы. Условия, обстановка, обстоятельства существования для любого существа есть только запреты косной материи и существо неизменно занимается тем, что ищет пути, куда могло бы хлынуть и продолжиться. Жизнь по сути своей, не только человеческая жизнь, есть непрерывное изобретение: непрерывный выбор организмом вариантов своего поведения для преодоления запретов внешних условий, и для распространения по всем логически возможным путям. Жизнь растительная, животная и разумная — не три последовательных этапа усложнения, утверждает Бергсон, а три разделившихся под влиянием напора жизни и внешних ограничителей и разделительных сит потока. Каждый из них продвинулся настолько, насколько было максимально возможно при данном содержании изобретения, то есть что-то удачно, а что-то не очень. До некоторой степени Бергсон повторил аристотелевскую концепцию конечной цели как причины изменения. Конечная цель жизни — разум и она стремится к его воплощению. Не везде, не на всех путях она достигла цели.

Во всех остальных формах жизни, кроме человека, сознание зашло в тупик, показателем которого является приспособление к окружающей среде, достижение согласия и гармонии с нею. И только в человеке сознание не обрело согласия с наличной действительностью, не обрело адекватного ответа на вызов, но продолжает творчество жизни. “В общем жизненный порыв, о котором мы говорим, состоит в потребности творчества. Его творчество не абсолютно, так как оно встречает на этом пути материю, т.е. движение, обратное его движению. Но он овладевает этой материей, которая есть сама необходимость, и стремится внести в нее возможно большую сумму неопределенности и свободы”. (Бергсон, 1909, с. 214). В человеке эволюция прошла дальше всех, потому что нашла новую форму связи организма и среды — сознание или разум, и освоение окружающей действительности, сотворение ее, а не инстинктивное приспособление к ней.

Бергсон еще резче, лучше, точнее определяет различие между кантовскими “вещью в себе” и “вещью для нас”, между лежащим за пределами познания, о котором мы не имеем права говорить в научно-опытном смысле и миром, которому наше познание-освоение придает собственную пространственно-временную определенность. Это верно во всех смыслах, но еще вернее, если мы познаваемый мир определим как поле нашей активности, а не только как мир для понимания, для неподвижного созерцания. Действительность есть действенность. То, что лежит в круге нашего опыта и взаимодействия с миром, есть действительность в самом точном смысле слова, остальное — “вещь в себе”, неопределенность, которая до поры до времени составляет только предмет метафизики в лучшем случае, в худшем — мистики. “Неодушевленные предметы, — пишет Бергсон, — вырезаны из материи природы восприятием, ножницы которого, так сказать, следуют очертанию линий действия”. (Бергсон, 1909, с. 17).

Таким образом, время и пространство не есть только личная прерогатива человека разумного творящего, но принадлежность всей инстинктивной, спонтанной жизни на Земле. Преимущество человека в том, что он их осознал, он может понять сначала явление, а потом и причину времени и пространства, но не сформировать своим разумом, который только имеет возможность отмечать одновременности и использовать их в своих измерениях для конструирования действительности. Из этих стоп-кадров жизни строится действительность как управляемая ее часть. Время нельзя отчетливо понять, его можно только пережить непосредственно. Мы как и все живое им движемся. “Но для нас, сознательных существ, имеют важность именно единицы времени, так как мы считаемся не с концами промежутков, а мы живем в течение самих промежутков и мы чувствуем их”. (Бергсон, 1909, с. 291).

Вывод из исследования причины времени оказался неожиданным. Человек понимается Бергсоном как реальность природы: не в качестве оппозиционной познающей ее части, а в виде агента, управляющего действительностью, в качестве действенной силы. Пусть эта управляемая часть невелика. Важно подражать Богу хотя бы в малом. Дело в принципе, степень нарастет нашими усилиями.

Таким образом, с одной стороны Бергсон усваивает, ассимилирует все результаты развития описательного естествознания девятнадцатого века и синтезирует их с кантовскими априорными формами чувственности. А с другой он преодолевает созданную тем же веком позитивистскую позицию познания как не нарушающего созерцания, как мыслительной невесомой операции. Он видит, что в реальности человек — более сложное существо. Он