Приватный танец для эльфийки - Юлия Ветрова Страница 8

«Шадорская рабыня» — пьеса, которую каждый год ставили в столице, и она была, мягко говоря, популярна. Некоторым жителям Эстера она казалась невероятно пикантной. В центре сюжета — шадорская наложница, которую похитили из благородной семьи и продали в рабство тому, кто больше заплатит. В ночь перед продажей она отдала свою девственность молодому человеку — магистру, хотя и не знала об этом, — прежде чем её бы отняли насильно. У этой истории было два конца. В одном из них магистр был её настоящим хозяином, который женился на ней и хорошо обращался с ней до конца её жизни. В другом магистр всё ещё был её настоящим хозяином, который убивал её в ходе тёмного ритуала, призванного вызвать величайшего демона отчаяния, которого когда‑либо видел Эстер.

Сейна видела только вторую концовку. Её дыхание участилось, а в груди возникло знакомое ощущение холода — будто снова на ритуале, когда металл лириума касался кожи. Поза танцора напомнила ей надсмотрщика, который заставлял её стоять неподвижно часами. Звук музыки эхом отозвался в памяти звоном цепей.

Тот спектакль врезался в память: актриса в окровавленных шелках, последний крик, оборвавшийся на полуноте. «Искусство должно шокировать», — говорили критики. «Искусство должно убивать», — мысленно поправила их Сейна. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. «Они превращают боль в развлечение, — подумала она с горечью. — Но я больше не та, кто смотрит на мир глазами хозяина».

Суть танца заключалась в непорочной невинности и скрытом знании. Рабыня знала свою судьбу и хотела отдать то, что у неё было, прежде чем это у неё отнимут. Танец начинался с того, что актриса — обычно самая красивая и почитаемая молодая танцовщица в театре — медленно танцевала в печали и стыде, затем в страхе и, наконец, в страсти, пока не падала в объятия магистра, чтобы быть обесчещенной.

Сейна почувствовала, как к горлу подступает ком. Запах благовоний в зале пробудил воспоминание о ритуале, после которого она получила свободу, — запах ладана и железа. Она сделала глубокий вдох, считая до пяти, и выдохнула. «Не позволю им забрать у меня ещё и этот момент», — твёрдо решила она.

Её взгляд метнулся к выходу. На мгновение она почти сделала шаг вперёд, собираясь прервать это представление, но остановилась. Вместо этого она резко развернулась и направилась к столику Изабеллы. По пути она заметила дрожащую служанку, кутающуюся в тонкий платок. Сейна сняла свой плащ и набросила его на плечи девушки.

— Согрейся, — коротко бросила она и, не дожидаясь благодарности, подошла к Изабелле.

«Дождь за окном смывает грязь, — мелькнула мысль. — Может, и это представление смоет часть воспоминаний. Но я не позволю им определить, кто я есть». Сейна села рядом с Изабеллой и постаралась выровнять дыхание. Она расправила плечи, чувствуя, как тяжесть лат напоминает ей: она — воин, а не кукла для чужих игр.

Сейна никогда не видела, чтобы эту роль исполнял мужчина. И когда из‑за какого‑то угла заиграли барабаны и флейта, она услышала, как беспомощно фыркает от смеха. Звук вырвался сам собой — нервный, почти истеричный. Она тут же прикрыла рот рукой, но было поздно: несколько голов повернулись в её сторону.

Мужчина поднял взгляд. После того как он так долго стоял неподвижно, внезапное движение его головы заставило многих наблюдавших за ним вздрогнуть. Затем он подтянул ногу к телу и грациозно опустился на колени, склонившись в знак полного подчинения, умоляя не наказывать его. Сейна почувствовала себя так, словно её ударили. В памяти вспыхнул момент: она сама стоит на коленях перед надсмотрщиком, а за спиной — шелест мантий инквизиторов. «Нет, — мысленно одёрнула себя Сейна. — Я больше не та. Я свободна».

Движения мужчины были неидеальными, не такими, как если бы он учился в великой драматической школе Марента, где с учениками обращались так же сурово, как с гладиаторами на арене. Но они были плавными и грациозными, свидетельствовали о многочасовых тренировках. Каждый жест будто прочерчивался в воздухе невидимой кистью — не безупречно, но с такой внутренней убеждённостью, что зрители невольно задерживали дыхание.

Второе, что поразило Сейну, — этот мужчина был Костером, высокомерным мерзавцем, которого она ненавидела. Мысль обожгла: «Это же Костер! Тот самый, кто вчера с издёвкой заявил, что „эльфийские печати — лишь украшение для тех, кто не умеет колдовать по‑настоящему“, а потом смеялся, когда я чуть не упала с лестницы». Сейна невольно сжала кулаки — её ненависть к магам вспыхнула с новой силой. Но в то же время она не могла не отметить, как ловко он управлялся с этой унизительной ситуацией. В его движениях не было ни тени смущения, лишь дерзкая уверенность, будто он намеренно дразнил её этим танцем.

Сейна заметила, как на мгновение его улыбка дрогнула, а в золотых, как у кошки, глазах мелькнуло что‑то тёмное — не дерзость, а боль. И тут же она вспомнила слухи о том, что творилось в Башне Инквизиции: как магов заставляли показывать «фокусы» для развлечения стражи, как над ними насмехались, требуя «продемонстрировать величие магии» в грязных казематах, как унижали, заставляя кланяться перед каждым офицером. «Он это пережил, — вдруг поняла она. — И сейчас снова чувствует себя так, будто его выставили на потеху публике».

Эта мысль удивила её: впервые она увидела в Костере не врага, а кого‑то, кто тоже борется. Но тут же она одёрнула себя: «Не смей ему сочувствовать. Он маг. Он всегда будет на другой стороне».

Сверкая и извиваясь, он поднялся на ноги и начал медленно раскачиваться в танце. Сейна уловила, как его пальцы на мгновение дрогнули, прежде чем сжаться в кулак. Он ускорил ритм, будто пытаясь убежать от чего‑то — от воспоминаний, от унижения, от необходимости притворяться. Взгляд его метнулся в её сторону, и на долю секунды в нём читалось не вызывающее презрение, а что‑то более глубокое — боль человека, которого уже много раз заставляли играть роль шута.

Сейна моргнула и посмотрела на Изабеллу, которая что‑то говорила тарагскому дворянину и показывала на сцену. «Что, во имя Пустоты, Костёр сделал Изабелле, чтобы та заставила его делать это? — подумала она. — Быть одетым как раб и танцевать перед самыми развратными дамами всех миров казалось жестоким наказанием». Но в глазах Изабеллы не было злорадства — лишь холодный расчёт и тень усмешки. «Она что‑то задумала», —