Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3 - Валентина Зайцева Страница 16

его горячее дыхание коснулось моих губ, я неосознанно широко распахнула глаза. От неожиданности я совершенно забыла, как нужно дышать. Во-первых, потому что Каллум почти никогда не проявлял инициативы в подобных вещах. За обе мои жизни, прошлую и нынешнюю, он решился на это лишь однажды: в том сыром, проклятом амбаре, до краёв заполненном удушливым ароматомПыльцы Слепого Искушения. Но даже тогда его поцелуй был ледяным, жестоким, лишённым и капли истинного чувства. Во-вторых, меня до глубины души потряс обжигающий, неистовый жар его губ — ведь обычно они были холодными, словно зимний лёд.

Внезапно со стороны лестничного пролёта донёсся едва слышный звук — сухой щелчок, будто кто-то случайно выронил вещь на каменный пол. Мои ресницы испуганно дрогнули, и я инстинктивно попыталась обернуться на шум, но Каллум властно перехватил мой подбородок пальцами, заставив повернуться обратно. Он не позволил мне отвлечься ни на секунду, требуя моего полного, безраздельного внимания.

* * *

Каллум Рейн

Я коснулся её мягких, трепетных губ, сперва утончённо, почти благоговейно очерчивая их контур кончиком языка, а затем резко, жадно приоткрыл рот, полностью затягивая её в этот глубокий, ошеломляющий поцелуй. Я смаковал её медленно, каплей за каплей, словно изнывающий от жажды путник, добравшийся до редчайшего, изысканного нектара.

Всю свою жизнь я находил извращённое, упоительное удовольствие в том, чтобы созерцать безуспешные попытки моих жертв спастись из расставленных сетей. Я никогда не упускал ни единой судороги боли, ни единого проблеска искажённого страдания на лицах тех, кто стоял на самом краю гибели, — их агония была для меня высшей сладостью. Но сейчас... сейчас мои обычно холодные, ясные очи были полуприкрыты, затягивая меня самого в тёмную, покорную бездне страсти, похожую на бушующий водоворот. Я тонул. И только её сладость, её безоговорочная, трепетная капитуляция могли заполнить ту пугающую, некогда пустую бездну, что годами зияла в моей израненной душе.

Я теснил её всё сильнее назад, пока она окончательно не упёрлась поясницей в холодный, жёсткий камень подоконника башни. Её растрёпанные волосы чёрным шёлком взлетали от порывов буйного ночного ветра, переплетаясь перед моим затуманенным, одержимым взором. Старый восьмиугольный фонарь под навесом крыши изливал на наши головы призрачное, размытое сияние, но для меня весь мир сузился до размеров её хрупкого силуэта. Я чувствовал, как её сердце бьётся так неистово, словно готово было пробить грудную клетку и упасть прямо в мои ладони. Она мёртвой хваткой вцепилась в каменный выступ подоконника, отчаянно боясь сорваться в бездну... боясь раствориться без остатка в плену моих безжалостных губ.

Из моей груди вырвался глухой, тихий смешок — интимный, собственнический и абсолютно торжествующий. Одной рукой я намертво, железной хваткой зафиксировал её тонкую талию, прижимая к себе, а второй — властно перехватил её ладони, судорожно цеплявшиеся за холодный камень. Я силой оторвал их от подоконника и заставил её обвить мою шею, увлекая за собой. Лишившись прежней опоры, она была вынуждена обрести её во мне. Её грудь медленно, мучительно тесно прижалась к моей, и я почувствовал, как она с дрожью опустила веки, полностью отдаваясь на волю этого безумия.

На самой вершине башни воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Яростный вой ночного ветра больше не пробивался сквозь плотную стену нашей близости — в целой вселенной существовало лишь наше переплетённое, горячее и прерывистое дыхание.

Когда наши губы наконец нехотя, мучительно медленно разъединились, она выглядела так, будто только что очнулась от дурманящего, сладкого сна, оставившего после себя томительное послевкусие.

* * *

Элара Валериус

Так вот что для него значили «более радостные вещи»...

Совершенно лишившись сил, я беспомощно прижалась к его широким плечам, судорожно ловя ртом воздух. Было такое чувство, словно меня только что чудом вытащили из глубокого, удушающего омута, куда я едва не канула с головой. Каллум же, напротив, оставался пугающе спокоен и собран, хотя я всем телом чувствовала, какой неистовый пожар бушует под его кожей. Лишь его обычно бледные губы теперь горели сочным, непривычно алым румянцем. Слегка охрипшим от нахлынувшей страсти голосом он тихо выговорил с лукавой, дразнящей усмешкой: — Моей госпоже явно нужно попрактиковаться в дыхании.

Его невыносимое высокомерие мгновенно укололо моё самолюбие. Желая хоть как-то наказать его за эту дерзость и сбить спесь, я сердито ухватилась пальцами за жёсткий воротник его светлых одежд и прерывисто, с вызовом выдохнула ему в лицо: — Прекрасно. Завтра же найду кого-нибудь, с кем смогу попрактиковаться.

Стоило этой глупой угрозе слететь с моих губ, как рука Каллума, до этого лениво покоившаяся на моей талии, мгновенно и больно сжалась, едва не ломая мои хрупкие рёбра. От этой внезапной, первобытной ярости, вспыхнувшей в его облике, у меня окончательно перехватило дыхание.

Каллум властно приподнял мой подбородок двумя пальцами, грубо заставляя меня запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом.

— Что за глупости говорит моя госпожа? — он пристально вглядывался в моё лицо, опасно сузив свои потемневшие глаза. — Моя госпожа столь капризна и разборчива в поцелуях. Сильно сомневаюсь, что кто-то другой в этом подлунном мире окажется к вам настолько же внимателен и предупредителен, как я.

Я смотрела на него с искренним раздражением, всем сердцем злясь на эту безграничную, подавляющую самоуверенность. Мой прекрасный, опасный Регент... Сначала сам безжалостно терзает мои губы, а теперь смеет обвинять меня в излишней капризности! Он мог злиться сколько угодно, мог душить меня своей собственнической ревностью и прожигать леденящим взором, но горькая и одновременно сладкая правда заключалась в том, что в обеих своих жизнях я уже была обречена.

Я прекрасно знала, что этот безумец никогда, ни за что на свете не отпустит меня от себя. Но самое страшное — я и сама больше не искала спасения, добровольно повесившись на этом проклятом дереве и навеки привязав себя к его тёмному шторму.

* * *

За огромным окном, один за другим, в тёмно-синее ночное небо взмывали воздушные фонари желаний. Легендарный ветер Остерхольда качал их, рассеивая по небесному полотну тёплый оранжево-жёлтый свет. Среди тысяч этих сияющих точек теперь было невозможно определить, какой именно фонарь уносил ввысь нашу тайну — ту самую пергаментную полосу, на которой размашистым, хищным почерком Каллума было выведено: «Пусть у Элли всегда будет мир и покой».

Мои мысли, подхваченные порывами ветра, уносились вслед за ними в бескрайнюю небесную высь. Я невольно подумала, что Сесилия, пожалуй, была абсолютно права в своих недавних словах о природе чувств.

— Знаешь, как называется то, что сейчас происходит между нами? — тихо спросил Каллум. Его бледно-алые губы изогнулись