Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3 - Валентина Зайцева Страница 15

Закончив, она протянула ещё тёплое от её пальцев перо мне и, уютно уперев подбородок в ладони, устроилась на подоконнике прямо передо мной: — Теперь твоя очередь. Напиши своё самое сокровенное прошение. Кто знает, быть может, Богиня Элария услышит нас на этой высоте, и оно обязательно сбудется!

Я никогда в жизни не верил ни в богов, ни в святых, ни в силу глупых человеческих молитв. Все эти наивные смертные ритуалы с самого детства вызывали у меня лишь презрительную, холодную усмешку, ведь небеса всегда оставались глухи к моим крикам. Однако я безмолвно принял перо, сохранившее нежное, спасительное тепло её руки. Шагнув к чистой, нетронутой стороне пергамента, я обмакнул остриё в чернила и взмахнул рукой — мои строки ложились на бумагу стремительно, властно и остро, размашистыми готическими росчерками, напоминающими удары клинка.

* * *

Элара Валериус

Я заворожённо наблюдала за его безупречным, точёным профилем, мягко озарённым тёплым сиянием масляной лампы. В этот миг мне показалось, будто мы остались совершенно одни во всей огромной вселенной. В своей прошлой, кошмарной жизни я всем сердцем мечтала разгладить его вечную хмурость и хоть раз взглянуть на праздничные огни вместе с ним, но той иллюзии так и не суждено было сбыться. К счастью, сегодня мне наконец удалось исцелить эту застарелую, кровоточащую рану в своей душе.

Мой взгляд медленно скользнул вниз, на ещё влажные, сочные чернильные письмена, которые только что вывела рука Каллума.

Я всмотрелась в написанные слова — и моё дыхание мгновенно перехватило, а сердце пропустило удар от подступившего к горлу шока.

То, что вывело его острое перо, вовсе не было жестоким или кровожадным проклятием, каких я подсознательно ждала от будущего Безумного Регента. На светлом пергаменте красовалась твёрдая, решительная строка: «Пусть у Элли всегда будет мир и покой».

Самая обыкновенная фраза, какую из года в год из вежливости твердят на праздниках. Но оттого, что в этих размашистых готических росчерках его тёмная рука вывела моё тайное детское имя, сплетая его со скрытым, ведомым лишь нам двоим смыслом, эта надпись казалась запредельной, почти священной. Человек, рождённый во мгле и знающий лишь вкус предательства и чужой крови, просил у глухих небес покоя... для меня.

Заметив, что я окончательно погрузилась в свои мысли и не свожу глаз с пергамента, Каллум неторопливо отложил гусиное перо в сторону. — Моя госпожа довольна моим почерком? — негромко спросил он, и в его вкрадчивом голосе проскользнули опасные, вибрирующие нотки.

Я с трудом заставила себя вынырнуть из оцепенения и одобрительно кивнула, стараясь унять трепет в сердце: — Каков человек, таков и его почерк. Разумеется, я более чем довольна.

И это не было пустой уловкой. В обеих моих жизнях почерк Каллума Рейна оставался неописуемо прекрасным — хищным, точным и изящным, словно след от удара королевского клинка.

Каллум издал короткий, пугающе тихий смешок, от которого по моей коже пробежала волна обжигающего холода: — Так что же именно хвалят эти прелестные губы моей госпожи? Меня самого... или всего лишь красивый наклон чернил?

Я повернулась к нему, прямо взглянув в его непроницаемые, глубокие глаза.

— Вейн, посмотри вокруг. Видишь? В этом безумном мире всегда найдутся вещи, способные принести искреннюю радость и мне, и тебе одновременно. Разве я не права?

Я аккуратно подожгла крошечный фитиль внутри пергаментного фонаря. Моя улыбка невольно расцвела, отражаясь в дрожащих, золотистых языках разгорающегося пламени.

Но леденящий ветер на вершине башни был слишком яростным. Налетевший со свистом резкий порыв воздуха едва не вырвал хрупкий ивовый каркас из моих пальцев. Тонкий пергамент угрожающе накренился, готовый вспыхнуть и сгореть дотла в любую секунду. Я испуганно охнула, отчаянно пытаясь удержать фонарь и не дать нашей единственной надежде погибнуть.

В то же мгновение Каллум резко шагнул вперёд, выходя из тени. Он вскинул обе руки, накрывая мои дрожащие пальцы своими широкими, горячими ладонями, и властно выровнял балансирующий над бездной фонарь. Наши руки сплелись, безумные тени от пламени свечи укутали нас с головой, и я оказалась полностью зажата, поймана в кольцо его собственнических, удушающе тесных объятий. Я спиной вжалась в его грудь, чувствуя, как его размеренное, тяжёлое дыхание опаляет мою шею и щёку возле самого уха...

От этой внезапной, сокрушительной близости мои пальцы судорожно дрогнули. Пергаментный фонарь окончательно выскользнул из моих ослабевших рук и, покачиваясь на ветру, стремительно взмыл вверх, уносясь в чернильную высь ночного неба. Наша общая тайна превратилась в ещё одну далёкую, недосягаемую звезду.

Однако Каллум позади меня даже не подумал разомкнуть свои руки и отпустить меня на волю. Он плавно и тяжело опустил обе ладони на каменный подоконник по обе стороны от моего тела, по-прежнему удерживая меня в этой нерушимой, сладостной клетке своего тела. У меня не оставалось ни единого шанса на побег.

— В этом мире могли бы случиться вещи... куда более радостные, — выдохнул он мне в самую шею, и от его низкого, бархатного шёпота у меня окончательно перехватило дыхание.

Глава 5

Элара Валериус

— Более радостные вещи? — переспросила я едва слышно.

Моё положение — спиной к его широкой груди, полностью зажатой между его телом и каменным подоконником — было слишком опасным, уязвимым. Сердце испуганно колотилось где-то у самого горла. Не выдержав этого удушающего, сладкого напряжения, я медленно развернулась в кольце его рук, лицом к нему. В полумраке башни его безупречное лицо было окутано тусклым, янтарным сиянием масляной лампы. Каллум тихо выдохнул низкое, согласное «Ммм», но ладоней от подоконника так и не убрал, окончательно запирая меня в ловушке своего тела.

Его глаза, глубокие и бездонные, ловили тончайшие отсветы и тени, напоминая блуждающие осколки далёких звёзд, затерянные среди грозовых туч. В этот миг моё сознание словно оказалось в плену. На секунду я застыла, внезапно осознав поразительную вещь: когда Каллум не был занят безжалостными убийствами или плетением кровавых заговоров, его глаза могли сиять вот так — чистым, завораживающим светом.

Ночной ветер уносил в поднебесье тысячи праздничных фонарей Остерхольда, и вдруг тень у самого входа на лестницу едва заметно качнулась. Каллум медленно поднял правую руку и властно, но в то же время невероятно бережно обхватил затылок моей головы. В его жесте сквозила такая непривычная, дурманящая нежность, что я на миг окончательно потеряла связь с реальностью.

— Теперь моя очередь возвращать долги, моя госпожа, — тихо произнёс он.

Он лениво, хищно наклонил голову набок. Когда