Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 66

Актеон заметил в закоулке оставленный труп с лицом, покрытым странными мухами, которые сверкали на солнце металлическим отливом. Невдалеке на перекрестке несколько женщин пытались поднять нагого юношу с опущенным к ногам луком. Грек с ужасом увидел его впавший, морщинистый, как кожаная воронка, живот, между двух бедренных костей, которые, казалось, выступали из тела.

Это была мумия, которая сохраняла еще искру жизни в глазах и, точно жуя воздух, открывала губы, черные и потрескавшиеся.

Актеон проходил ряды улиц, но новые группы людей уже не присоединялись к его шествию. Многие дома, невзирая на гул толпы, продолжали оставаться с запертыми дверями, и грек невольно сравнивал это с громадным скоплением людей в первые дни осады. Околевшие собаки валялись в сухой канаве, такие же тощие, как и люди, и заражали зловонием окружающий воздух. На перекрестках виднелись скелеты лошадей и мулов, чистые и белые, совершенно лишенные мяса, на которое могли бы наброситься отвратительные насекомые, жужжащие в этой атмосфере умирающего города.

Грек со своей обычной наблюдательностью обратил внимание на вооружение воинов. Он видел лишь металлические кирасы, кожаные исчезли. Щиты, лишенные кожаной обивки, выставляли свое плетение из тростника или воловьих жил. В одном углу он увидел двух стариков, которые дрались из-за какого-то черноватого и гибкого лоскута. Это был кусок кожи, размоченный в теплой воде.

Многие большие дома были разломаны, чтобы доставить камень для новых стен, которые задерживали вступление неприятеля в город.

Голод, жестокий и опустошительный, смел все. Были съедены самые отвратительные и непригодные в пищу вещи. Казалось, что осаждающие уже вошли в город, уничтожив в нем все и оставив лишь одни здания. Голод и смерть царили среди осажденных.

Возле Форума грек заметил женщину, которая проталкивалась через толпу, и через секунду кинулась к нему на шею. Это была Сонника.

Она не производила того тягостного впечатления крайней нужды, которым дышала толпа, но стала худее, бледнее. Нос ее заострился, щеки, казалось, просвечивали, озаренные каким-то внутренним сиянием, а руки, которые обвили афинянина, стали тоньше и горели жаром лихорадки. Синеватая тень окружала ее глаза, а дорогая туника свободно спадала бесчисленными складками вдоль фигуры, которая вследствие худобы теперь казалась выше ростом.

– Актеон… любовь моя! Я думала, что больше тебя не увижу! Спасибо, спасибо тебе, что вернулся.

Приобняв его за шею одной рукой, Сонника последовала за ним, идя рядом. Толпа глядела на эту женщину с благоговением: она единственная в городе помогала несчастным, наделяя их каждый день последними съестными припасами из своих амбаров.

Актеону показалось, что он видит в толпе сбитого с толку философа Эуфобия в более рваной одежде, чем когда-либо, почти обнаженного, но с видом относительной бодрости, который контрастировал с голодной оборванной толпой. На Форуме афинянина издалека приветствовали с полуобморочным выражением лица Лакаро и все утонченные друзья Сонники. Они выглядели голодными, но скрывали свою бледность румянами и всевозможными средствами для ухода за лицом, при этом щеголяя в своих богатейших одеждах, как будто хотели утешить себя в лишениях пышностью бесполезной роскоши. Маленькие рабы, сопровождавшие их, шевелили тощими руками в расшитых золотом одеждах и, глядя на свои жемчужные украшения, мучительно вздыхали.

На Форуме вся толпа приостановилась. Сенаторы собрались в соседнем храме на площади. Наверху, в Акрополе, продолжалось сражение с карфагенянами, которые занимали часть возвышенности. Частым дождем оттуда падали большие камни катапульт. Некоторые достигали Форума и во многих домах крыши и стены были пробиты.

Актеон вошел в храм один. Оказалось, что число сенаторов уменьшилось. Одни умерли от голода и болезней, другие же устремились на стены Акрополя, чтобы встретить там смерть.

Алько Благоразумный, казалось, пользовался большим авторитетом и стоял во главе собрания. События подтвердили его правоту, ведь в прежнее время он с осторожностью относился к воинственным племенам вокруг города и выступал против склонности Сагунта к альянсам.

– Говори, Актеон, – произнес Алько. – Скажи нам правду, всю правду. После несчастий, посланных нам богами, мы готовы противостоять горестям еще упорнее.

Грек взглянул на этих граждан, облаченных в свои хламиды и с высокими царскими посохами. Они ждали его слов с душевной тревогой, которую старались скрыть под величественным спокойствием.

Он рассказал им о своем посещении римского Сената. Упомянул о благоразумии, которое побудило Рим искать условий для примирения с Карфагеном. Поведал о прибытии послов в порт Сагунта, и о странном приеме, который был оказал послам Ганнибалом. Наконец, сказал об отплытии посланников в Карфаген, чтобы требовать наказания карфагенского военачальника и свободы Сагунта.

Печальный рассказ постепенно рассеивал спокойствие сенаторов. Некоторые поднимались со своих мест и разрывали на себе хламиды, издавая вопли отчаяния. Другие в возбуждении ударяли себя кулаками по лбу, крича, что Рим не послал своих легионов. Самые же почтенные и умудренные годами, не теряя величия, плакали, и слезы их, стекая по худым щекам, терялись в белоснежной бороде.

– Они покинули нас!

– Когда придет помощь, будет уже поздно!

– Сагунт погибнет раньше, чем римляне доберутся до Карфагена!

Отчаяние собравшихся длилось долго. Некоторые, неподвижные на своем кресле из-за слабости, просили богов скорее послать им смерть, чтобы не быть свидетелями падения своего города.

Казалось, Ганнибал уже стоит у дверей храма.

– Успокойтесь, старейшины! – крикнул Алько. – Подумайте, что город Сагунт находится за этими стенами. Если он узнает о вашем горе, то впадет в уныние, и сегодня же вечером мы станем рабами Ганнибала.

Постепенно к старцам стало возвращаться самообладание, и вскоре воцарилось спокойствие. Все ожидали советов Алько Благоразумного. Последний заговорил.

– О немедленной сдаче города нечего и думать. Не так ли?

Все собрание ответило ему возмущенным ропотом:

– Никогда! Никогда!

Между тем, чтобы поддержать бодрость духа и защищаться от врага еще хоть несколько дней, надо лгать, надо вдохнуть ложную надежду в сагунтцев. Съестных припасов нет. Те воины, которые находятся на стенах с оружием в руках, доедают последних лошадей, оставшихся в городе. Чернь же гибнет от голода. Каждую ночь из домов вытаскиваются сотни трупов. Эти тела сжигаются в Акрополе из боязни, чтобы их не пожрали бродячие псы, которые превратились в диких и нападают на людей. Поговаривают, что некоторые чужеземцы, нашедшие приют в городе, вместе с рабами и наемниками по ночам собираются подле стен, чтобы питаться трупами. Городские цистерны близки к тому, чтобы высохнуть. На дне осталась только грязная жижа, которую приходится процеживать. Но, невзирая на это, в Сагунте никто не говорит о том, чтобы сдаться. Все знают, что их ожидает в случае, если они попадут в руки Ганнибала.

– Я разговаривал с ним, – сказал Актеон, – и