Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 65

Они приближались к лагерю. Грек увидел, что это временное военное поселение стало похоже на настоящий город. Осталось очень мало палаток из холста и кожи. Зима, которая была на исходе, вынудила осаждающих выстроить каменные хижины с крышами из ветвей и деревянные дома, которые походили на башни и служили часть оборонительных укреплений, окружающих лагерь.

Ганнибал, как бы угадывая мысли грека, надменно улыбался, довольный работой разрушения, произведенной его армией.

– Ты заметил, что все очень изменилось, не так ли, Актеон?

– Я вижу, что твои войска не отдыхали, пока ты уходил, чтобы наказать восставших в Кельтиберии.

– Марбахал, начальник моей кавалерии, он отличный помощник. Когда я вернулся, он показал мне две разрушенные стены Сагунта и часть города, находящуюся в нашей власти. Видишь эту высоту возле Акрополя, внутри ограды?.. Она наша. Стрелометы стреляют по Сагунту, который уже наполовину сократил свои прежние границы. И они еще мечтают защищаться! Еще надеются на помощь Рима!.. Упрямцы. Они в третий раз соорудили новую линию стен. Они дойдут до того, что им останется лишь Форум, где я перережу тех, которые выживут…

Африканец переменил тему разговора, устремив взгляд на своего прежнего товарища.

– Наконец-то ты взглянул на дело здраво и пришел ко мне. Скажи: ты готов следовать за мной, готов пуститься в предприятия, о которых я говорил тебе однажды на рассвете, на этой самой дороге? Быть может, следуя за Ганнибалом, как Птолемей за Александром, ты достигнешь того, что станешь царем. Итак, решено!

Актеон, прежде чем ответить, секунду молчал, и Ганнибал прочел в его глазах нерешительность.

– Не лги, грек: ложь нужна для врага или же для спасения жизни. Я твой друг и я обещал щадить твою жизнь. Ты не хочешь следовать за мной?

– Да, не хочу, – решительно ответил грек. – Мое желание – вернуться в город, и если у тебя действительно сохранилось какое-либо чувство к товарищу твоего детства, то дай мне возможность уйти.

– Но ты погибнешь там!.. Не надейся на пощаду, если мы вступим в Сагунт.

– Я хочу умереть, – просто сказал афинянин. – Ведь там есть люди, которые приняли меня, как соотечественника, когда я скитался по свету. Там есть женщина, которая взяла меня под свое покровительство, видя меня несчастным. Она послала меня в Рим, чтобы я привез им слово надежды, и я должен вернуться, невзирая на то что повергну их в печаль и страдания. Что тебе стоит дать мне свободу?.. Быть может, завтра же тебе представится возможность убить меня. Внутри Сагунта будет одним ртом больше, а там, должно быть, царит голод. Откровенно говоря, очень вероятно, что сагунтцы, увидев меня вернувшимся без всякой помощи, падут духом и сдадутся.

Ганнибал мрачно глядел на Актеона.

– Безумец! Никогда я не думал, что афинянин способен на такую жертву. Вы, греки, легкомысленны и лживы. Ты первый встреченный мною грек, который желает остаться верным городу, усыновившему его. Карфаген испытал много бед из-за наемников твоей страны. Ты безнадежен. Ты не настоящий мужчина, потому что слишком раскис из-за любви. Тебе, в отличие от меня, не подходит женщина, которая прибилась к лагерю или пленница, захваченная во время штурма и достающаяся воинам, как награда. Ты привязался к женщине, стал ее рабом. Поэтому ты стремишься бесславно умереть в глухом закоулке огромного мира, став наемником на службе кучки торговцев. И это только для того, чтобы увидеть ее! Уходи, безумец! Ступай! Я предоставляю тебе свободу… Знай, что с этой минуты ты лишаешься покровительства Ганнибала. Если попадешься в мои руки в городе, ты станешь моим пленником.

Ганнибал, ударив пятками по бокам своего коня, поскакал в лагерь, высокомерно повернувшись спиной к греку. Вскоре Актеон заметил приближающегося к нему карфагенского юношу, который, не проронив ни слова и даже не взглянув на него, взял повод его лошади и направился к Сагунту.

Достигнув передовых позиций осаждающих войск, карфагенянин произнес пароль, и грек свободно проехал дальше среди враждебных взглядов воинов, знавших о происшествии в порту и ревевших от ярости при мысли о цепях, которые легаты Рима нагло желали надеть на карфагенского военачальника. Афинянин, который должен был войти в осажденный город, недавно сопровождал римских послов, поэтому многие воины достали стрелу и натянули лук, чтобы убить его. Их останавливал только холодный и надменный взгляд молодого карфагенянина, говорившего от имени Ганнибала.

Вот Актеон приблизился к развалинам первой ограды. Под ее защитой находились передовые войска осаждающих. Здесь грек сошел с лошади, сорвал с куста колючую ветку и, подняв ее вверх как символ мира, направился к городу. Перед ним высилась та стена, которая под его руководством была воздвигнута в одну ночь, чтобы задержать наступление врага. На ней виднелись шлемы лишь нескольких защитников. Неприятель направил все свои атаки на возвышенную часть. Та сторона города, где происходили первые сражения, была оставлена осаждающими почти без внимания.

Караульные, дежурившие на стене, узнали Актеона. Ему кинули пеньковую веревку, чтобы помочь взобраться. Все с жадным любопытством окружили грека, которому казалось, что он видит вокруг себя группу привидений. Тела их были настолько худы, что широкие доспехи, казалось, могут соскользнуть с них. Под забралами шлемов скрывались пожелтевшие лица, печальные и высохшие. Руки же, костлявые и морщинистые, с трудом могли держать оружие. Странный желтоватый блеск сверкал в глазах.

Актеон добродушно защищался от бесчисленных вопросов. Он все расскажет в свое время; он должен прежде дать отчет о возложенном на него поручении сенаторам Сагунта; немного спокойствия; до наступления ночи всем станет все известно. И, полный сострадания к этим несчастным, он лгал из милосердия, уверяя, что Рим не забывает Сагунта. Пусть все думают, что вернувшийся посланец является предвестником появления легионов, которые будут присланы союзниками.

Из ближайших домов, из соседних улочек выходили мужчины и женщины, привлеченные новостью о прибытии грека. Его окружали, его расспрашивали. Все хотели первыми узнать вести, чтобы распространить их по городу. Актеон, мягко отбиваясь от них, смотрел с ужасом на их желтоватые и высохшие лица с дряблой кожей, на запавшие глаза в темных орбитах, сверкающие странным блеском, напоминающим отражение мерцания гаснущих звезд в глубине колодца, и на руки, которые трещали, как тростники, при движениях.

Афинянин двинулся вперед, сопровождаемый толпой, предшествуемый мальчиками, ужасными, совершенно голыми, кожа которых, казалось, прорвется от давления резко выступающих ребер. Головы детей, держащиеся на сухих шеях, казались непомерно большими. Мальчики шли с трудом, покачиваясь на своих тонких, как нити, ногах, которые, казалось, не могли выдержать тяжести туловища. Некоторые из них, не чувствуя сил, чтобы ходить, ползли