Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 57

Они приближались к морю. Прошли вблизи нескольких костров, приветствуемые шутками воинов и женщин, считавших их парочкой, которая ищет укромное место. Несколько кордонов часовых пропустили их без всякого подозрения.

Все ближе слышался шум волн, накатывавших на песок морского берега. Актеон и женщина шли среди камыша, погружая ноги в тепловатый и липкий прибрежный ил.

Несчастная волчица остановилась.

– Прощай, Актеон. Если бы ты пожелал, я бы последовала за тобой, как раба. Но ты не хочешь этого… я знаю… Я ничем не могу быть для тебя. Ты уходишь навсегда, но я рада этому, потому что ты уходишь не только от меня, но и от Сонники. Прежде чем уйти… поцелуй меня, мой бог… Нет, не в глаза… В губы… так…

И афинянин, тронутый добротой этого несчастного создания, поцеловал с нежным состраданием ее губы, сухие и увядшие, пусть даже изо рта женщины невыносимо разило вином, которым ее напоили балеарские пращники.

Глава VIII. Рим

Рим проснулся более чем за час до того, как первые лучи солнца обагрили стены Капитолия.

Римляне вставали при свете звезд. В темноте по извилистым улицам катились деревенские тележки, проходили разбуженные пением петухов рабы со своими корзинами и продуктами хлебопашества. Когда же начинало рассветать, все раскрывали свои двери, и горожане, не занятые в полях, отправлялись на Форум, центр торговли и сделок, который начинал украшаться первыми храмами, но там еще оставались большие пустые пространства, на которых несколькими веками позднее были воздвигнуты великолепные здания Рима, господина мира.

Актеон уже два дня находился в большом городе, поселившись вне городских стен, в трактире, содержателем которого был грек. Афинянин еще не мог оправиться от изумления, которое вызвала в нем эта суровая Республика, живущая почти в бедности, этот суровый народ земледельцев и воинов, прославленный на весь мир и живущий более скромно, чем любой поселянин в окрестностях Афин.

Актеон надеялся предстать перед Сенатом в день приезда, но наибольшая часть Отцов Республики жила в деревне, на сельских виллах, в домах со стенами из необожженного кирпича и крышей из камыша, присматривая за тем, как трудятся рабы, а порой, как Цинциннат[143] и Камилл[144], берясь за плуг. Когда же государственное дело призывало этих римлян в Сенат, они приезжали в город в телеге, запряженной волами, среди корзин с овощами и мешками с зерном, а руки их были покрыты мозолями от тяжелой работы. Лишь перед въездом на Форум они надевали тогу, сразу преисполняясь величия, которое им придавало это одеяние.

Грек пришел на Форум на рассвете, застав там ту же многочисленную толпу, которая наполняла площадь во все дни. Здесь были почтенные римляне, облаченные в тогу и внушающие молодежи и своим клиентам[145], что умение выгодно поместить свой капитал под хороший процент – это главная премудрость каждого гражданина. В толпе попадались греческие учителя, голодные и пронырливые, всегда ищущие место у этого темного народа, более способного к войне, чем к обучению. Здесь бродили старые легионеры в серой одежде, покрытой заплатами, вспоминающие с тоской о минувших войнах с Пирром и Карфагеном. И, несмотря на шрамы, которые, как знаки боевых заслуг, покрывали их тела, эти воины подвергались преследованию своих кредиторов, оскорблявших их и угрожавших обратить должника в рабство. Здесь была и чернь, не имеющая никакой достойной одежды, кроме лацерны, короткого плаща из грубого сукна с остроконечным капюшоном. Также на площади толкались многочисленные римские плебеи, эксплуатируемые и угнетаемые патрициями, постоянно мечтающие, как об избавлении от своих бедствий, о новых разделах общественных земель, которые постепенно, в результате деятельности ростовщиков, переходили в руки богачей.

На ступенях Комиция[146] собирались представители одного из римских округов, чтобы обсудить завещание какого-либо родственника, который скончался. Подле ростры[147], трибуны для всех желающих, несколько заслуженных центурионов[148] в бронзовых поножах и шлемах, опираясь на витисы[149] из виноградных лоз, служащие знаком их военной должности, толковали об осаде Сагунта и о дерзости Ганнибала, выражая желание немедленно двинуться против карфагенян.

На больших глыбах голубого камня, которым мостили Форум, продавцы горячих напитков устанавливали свои огромные чаши, ударяя по ним черпаком, чтобы привлекать народ. У подножья ступеней храма Согласия несколько этрусских шутов, в терракотовых масках с пугающими выражениями, начинали представление своей гротескной пантомимы, заставляя сбегаться со всех сторон детей и праздношатающихся.

Было зябко. Дул холодный и сырой ветер с Понтийских болот. Небо было серо. От многочисленной толпы, собравшейся на Форуме, исходил глухой гул, мрачный и непрерывный.

Актеон сравнивал эту площадь с веселой афинской Агорой, а также с Форумом Сагунта в его мирные дни. Риму недоставало греческой жизнерадостности, сладостного и радостного легкомыслия народа, увлеченного творчеством, который презирает богатства, а если и занимается торговлей, то только для того, чтобы жить немного лучше. Это был народ холодный и хмурый, стремящийся к прибыли и экономии, не знающий возвышенных стремлений, не имеющий других занятий, кроме земледелия и войны, возделывающий сельские угодья и грабящий врагов, живущий в повседневной рутине, действующий без вдохновения и без молодого задора.

«Кажется, римлянину, – сказал себе афинянин, – никогда не бывает двадцати лет. А дети рождаются стариками».

И Актеон подумал о тех вещах, которые замечал с присущей греку наблюдательностью в течение двух дней своего пребывания. О жестком подчинении правилам в семье, в религии и в государственных институтах, и этот порядок касался всех граждан. Полнейшее невежество в поэзии и искусстве, железная дисциплина при воспитании, основанном исключительно на понятии долга, когда каждый римлянин обязан нести тягостное бремя, даже если это приведет к смерти, чтобы впоследствии самому подчинять себе других.

Отец, который в Греции был для детей другом, в Риме являлся тираном. Латинский город признавал лишь отца семьи: жена, дети считались почти наравне с рабами. Они были орудиями труда, без воли и имени. Боги внимали лишь отцу семейства; в своем доме он являлся жрецом и судьей. Он мог убить жену, трижды продать детей, и его авторитет над потомством не исчезал с годами, заставляя трепетать победоносного консула, всесильного сенатора, когда они находились в присутствии своего отца. И в этом мрачном и деспотическом режиме, еще более суровом, чем спартанский, Актеон угадывал медлительно растущую таинственную силу, которая впоследствии прорвет свою оболочку, захватив мир своими железными объятиями.

Грек ненавидел этот мрачный народ, но