Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 54

Самые отважные горожане, ревя от возмущения, видя, как безнаказанно разрушают их стены, выскакивали из-за укрытий, чтобы стрелять в тех, кто орудовал тараном или кирками, но едва они оказывались замеченными, на них падал камень или они падали, пронзенные стрелой. Стена была покрыта трупами. Раненых оттаскивали, мутным взглядом глядя на древко дротика, пронзившего тело.

Осажденные напрасно старались повредить башню. Брошенные камни с глухим стуком отлетали от ее бревенчатых стен, не причиняя ей вреда. Она казалась наполненной стрелами, движущейся, точно чудовищный слон, нечувствительный к ранам. И напрасно пускались в нее фаларики, рассекающие пространство своей гривой из дыма и искр: они не поджигали мокрой кожи, которой была обтянута верхняя часть башни.

Самые благоразумные бежали от того места, где были сосредоточены усилия осаждающих, а самые смелые приходили туда, не зная, конечно, как отразить натиск врага, но с твердой решимостью умереть прежде, чем осаждающие продвинутся хоть на шаг.

Стрелок Мокс был единственным, кто умудрялся наносить ущерб карфагенянам. С натянутым луком он на мгновение взглядывал из-за зубца и пускал свою стрелу в бойницу деревянной башни, сея смерть среди вражеских стрелков, считавших себя в безопасности.

Эросион был рядом. Увидев своего отца, подвергающего себя такой опасности, юноша оттолкнул Ранто, вместе с которой только что стоял под лестницей. Не обращая внимания на слезы и мольбы возлюбленной, он взял в руки лук, чтобы подражать своему отцу, и пылал ненавистью против тех, кто прятался в башне.

Менее осмотрительный, юноша высовывался из-за стенных зубцов почти всем туловищем и, когда направленная им стрела вонзалась в стену башни, смеялся, стоя совершенно на виду, незащищенным, и оскорбляя осаждающих своим хохотом задорного удальства.

Но один камень башенной катапульты пролетел, свистя, и попал ему в голову, нанеся смертельный удар. Кровь забрызгала близстоящих, а юноша, свалившись, соскользнув между зубцов, упал со стены. Стрелы его колчана рассыпались вокруг трупа, звеня наконечниками.

– Мокс! Мокс! – крикнул Актеон, желая удержать стрелка.

Но старик стал посреди стены, совершенно не защищенный, со стеклянным взглядом, дрожащей седой бородой.

Три раза пытался он натянуть свой лук, чтобы пустить стрелу в помост башни, где находилась катапульта, но, несмотря на все усилия, не мог овладеть своим оружием. Страдание, отчаяние и гнев от сознания, что он не может покончить одним ударом со всеми врагами, лишали его сил.

Вокруг его головы свистели метательные снаряды неприятеля. Видя себя беспомощным, мгновенно постаревшим от горя, глядя вниз на изуродованный труп своего сына и не имея возможности отомстить, Мокс издал вопль и, собрав последние силы, кинулся со стены, упав на останки Эросиона. Его голова, ударившись с глухим стуком о камни, оставила на них кровавую полосу. Отец и сын образовали неподвижную группу на небольшом расстоянии от нападавших, которые продолжали толкать таран и подрывать кирками основание стены.

* * *

Почти весь день тянулась борьба. Сагунтцы, которые охраняли эту часть стены, слышали глухие удары кирки. Стена, казалось, колебалась под их ногами, но ничего нельзя было поделать, чтобы помешать успехам неприятеля.

Постепенно защитники стали отступать. Актеон, опечаленный смертью своего соотечественника и убежденный в том, что бесполезно оставаться здесь, посоветовал сагунтцам отступить внутрь города. Грек удалился с частью войска, а через несколько минут башня крепостной стены, разрушенная у основания тараном, закачалась и с грохотом рухнула на землю, подняв в воздух тучу пыли. За ней рухнули еще две башни и большой участок стены, похоронив под обломками наиболее упорных защитников, желавших оставаться на своем месте до последнего мгновения.

Грозный крик победной радости раздался среди неприятеля при падении стены. Через открытую брешь с городских улиц видны были опустошенная местность и один край лагеря. Сверкало оружие в густом воздухе, покрасневшем от глиняной пыли. Виднелись приближающиеся темные массы и раздавался призывный рев боевых труб.

– Штурм!.. Карфагеняне входят!..

И со всех концов города сбегались вооруженные люди. Узкие улицы вблизи стен изрыгали отряд за отрядом, которые с грозными криками размахивали мечами и топорами, с решительным видом людей, готовых умереть. Взобравшись на груду обломков, они очутились у пролома, и это открытое пространство, эта широкая рана, которая разрывала каменный пояс города, закрылась пестрой толпой, которая размахивала своим оружием, образуя сплошную плотную массу.

Актеон находился в первом ряду. Подле него стоял Алько Благоразумный, который заменил свою палку на меч, и многие из тех мирных торговцев, лукавые лица которых, казалось, облагородились героической решимостью умереть прежде, чем дать пройти врагам.

Ганнибал, пеший, вел фаланги своих бойцов, которые приближались с опущенными копьями или мечами. Он сражался как простой воин, стремясь положить конец осаде, мешающей его планам, поскольку понимал, что сейчас решающий момент, и надо приложить все усилия, чтобы сделаться хозяином города. Отрывистыми фразами он говорил с воинами на разных языках их племен, напоминая об огромных богатствах города, о красоте гречанок, о значительном количестве рабов, находившихся в стенах. И балеарцы спешили вперед с опущенными головами, выставив вперед свои деревянные пики с закаленным наконечником. Кельтиберы пели свои боевые песни, напоминающие рев, ударяли себя в грудь, как в звонкий барабан, и вынимая из ножен обоюдоострые мечи. Нумидийцы и мавританцы, сойдя с лошадей, ходили взад и вперед хитрые и осторожные, бросая в осажденных ножи со своего пояса, спрятанного под складками белых одежд.

Все напрасно. Пролом представлял собой узкое горло. Карфагенские войска, несмотря на свое численное превосходство, должны были сократить число воинов на переднем крае, чтобы сражаться на таком небольшом пространстве.

Несмотря на равное соотношение сил, сагунтинцам было тяжелее, чем врагу, но они отбивались от осаждающих столько раз, сколько враг пытался взобраться по осыпающемуся склону из обломков. Сагунтцы вонзали свои мечи в плоть, нанося ужасающие раны, а их собственные груди разрывались под жестоким напором пики. Воины хватали друг друга, переплетая руки, сцепляясь ногами, задыхаясь и издавая хрипы, как кузнечные меха. Противники катались по земле, кусая друг друга за лицо, а когда победитель вставал, у него между зубами гордо красовался окровавленный кусок.

Войска Ганнибала взлетали, как ураган, на склон пролома и своим натиском приводили в движение толпу защитников, но никто не отступал: им оставалось умереть, не сходя с места, так как позади них находилась сплоченная масса людей, которая вынуждала их быть сильными, лишая возможности бежать.

Сражение длилось несколько часов. Трупы громоздились между осажденными и осаждающими, затрудняя бой. Солнце начинало заходить, и Ганнибал чувствовал себя утомленным упорным сопротивлением, о которое разбивались все его усилия. Все еще веря в свою счастливую