Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 48

Скажи мне, что любишь, и я снова стану женщиной, надену драгоценности, брошу своих амазонок, чтобы окружить себя греческими рабынями. Я буду покрывать себя мазями, которые возвратят моей коже ее первозданную свежесть, и продолжу следовать за тобой в твоих походах, но уже не в седле амазонки, а лежа в носилках с пурпурными занавесками.

– Нет, – с жаром поспешил возразить Ганнибал. – Я люблю тебя такой, какая ты сейчас. Возлюбленной Ганнибала может быть только такая амазонка, как ты, которая заставила многих воинов встать под ее знамя.

– Тогда… почему ты избегаешь меня? Почему ты покидаешь меня, забыв сладости нашей первой встречи? Посмотри на того соловья, которого ты недавно хотел убить: посреди лагеря, перед осажденным городом он поет и поет, зовя свою подругу, не обращая внимания на ужасы войны, не ощущая вони крови, исходящей с полей. Давай будем такими, как он: давай вести войну, но любить друг друга. Давай пройдем через горнило битвы, но наши тела пусть плавятся от любви.

– Нет, Асбитэ, – сказал африканец с печальной интонацией. – Это счастье невозможно: я люблю тебя, но мы не можем понять друг друга. Ты жалуешься, что я вижу в тебе амазонку, в то время как ты женщина. Но зато ты видишь во мне только мужчину, а я больше, чем мужчина. Я не полубог, каким ты меня воображаешь, но в то же время я нечто большее: я грозная боевая машина без сердца и милосердия, созданная для того, чтобы губить людей и народы, которые попадаются на ее пути.

И Ганнибал, уверенно произнеся эти слова, ударил себя в грудь, выпрямив свою статную фигуру с мрачным величием, подтверждающим его разрушительную силу.

– Я бы любил тебя, если бы был мужчиной, способным тратить свое время на такие наслаждения. Но где ты видела, чтобы орел проводил всю свою жизнь в гнезде, лаская свою орлицу, не испытывая желания взлететь, чтобы броситься на врага? Те, у кого есть когти, не могут ласкать, а я был рожден, чтобы сделать весь мир своей добычей, или пусть мир раздавит меня… Любить? Приятное занятие, согласен. В моем прошлом, полном крови и борьбы, единственный оазис счастья это те дни в Новом Карфагене, когда я верил, что сама Танит со всей своей красотой богини соизволила спуститься в мои объятия. Но теперь все кончено: у Ганнибала есть другие любовные увлечения, которые его привлекают и одолевают. Он любит свой меч, он любит все, чем владеет враг, и он не может спать спокойно, думая о Риме, желая раздавить его в своих объятиях… Как же еще далеко находится Рим!..

Амазонка в отчаянии тряхнула головой, увидев, с какой страстью военачальник говорил о своих амбициях.

– Ты могла бы жаловаться, – продолжал Ганнибал, – если бы увидела, что мои мысли заняты другой женщиной. Но кого я любил, кроме тебя? Да, чтобы привлечь на свою сторону этих варваров, которые следуют за мной, и чтобы привязать их родственными узами, я сделал своей женой дочь иберийского царька. Ну и где она? Следует ли она за мной, как и ты? Она осталась в Новом Карфагене, прядет свои разноцветные шерстяные нитки, и я почти не вспоминаю о ней, потому что ни на мгновение не был увлечен этой миленькой дочкой варвара. Я люблю только тебя. Ганнибал мог трепетать от страсти только в таких руках, как твои, натренированных обращаться с копьем. Но будь достойна Ганнибала: перестань рассуждать, как другие женщины. Не ищи новых утех в любви, присоединяйся ко мне, чтобы мы вдвоем думали о том, как завладеть новыми землями и ненавидеть врагов; о том, чтобы сделать мир нашим.

И, словно воодушевленный своими собственными словами, африканец с горящими глазами подошел к Асбитэ, гладя ее руки и в то же время произнося ей в лицо воинственные речи:

– Я хочу быть властелином мира: я хочу, чтобы на земле существовал только Карфаген, потому что Карфаген – моя родина. Если бы я родился римлянином, Рим был бы повелителем. Я хочу своим именем затмить память Александра Македонского. Хочу быть более великим, чем он! Завоевывать больше земель, чем он, и мечтать о более трудных победах, чем господство над азиатскими народами, изнеженными солнцем и богатством. Рим суров, он сильнее, чем наша республика торгашей, разъедаемая язвами жадности и сластолюбия. Руки Рима закалены в битвах обращением с копьем и мечом… Что ж, я иду против Рима!.. Александр! Как ничтожна его слава! Легко отправиться на завоевание мира, когда ты сын царя Филиппа, который оставляет тебе в наследство армию, закаленную сотнями побед. Когда у тебя за спиной послушное царство, и когда в детстве тебе повезло усвоить уроки Аристотеля. Как трудно быть Ганнибалом, когда видишь себя покинутым на родине, не имея других воинов, кроме тех, которых можешь найти себе сам. Когда одновременно сталкиваешься с яростью врагов и предательством интриганов-соотечественников. Когда ты вырос вдали от отца, среди хитрых торговцев, которые, сохраняя меня, как заложника, хотели избежать будущих опасностей для себя, подавляя мои воинские инстинкты. Когда не знаешь никакого другого воспитания, кроме непродолжительных уроков греческого языка, которому меня научил Сосил спартанец[132]. И, несмотря на это, Ганнибал борется с несчастливой судьбой и побеждает ее. Если люди восхищаются завоеваниями Александра в стране жаркого солнца, то однажды мир будет поражен, увидев, как я одержу победу в землях с суровой природой. Я не только покорю народы, но и преодолею самые высокие снега, сдвину целые горы, чтобы продолжить свой путь. Посмотри на меня внимательно, Асбитэ, и ты убедишься, что так же бесполезно пытаться пробудить в моем сердце человеческие чувства, как размягчать грудь огромного бронзового Молоха, которого мы держим в Карфагене. Минуту назад, в уединении своей палатки, я чувствовал слабость и неуверенность в себе, но разговор с тобой возрождает мою силу. Посмотри на меня внимательно: ты в присутствии того, кто не боится ни людей, ни богов.

– Богов?! – с некоторым страхом воскликнула Асбитэ. – Ты не боишься, что они тебя накажут?..

Громкий саркастический смех безмерного презрения стал ответом амазонке.

– Боги! – вскричал Ганнибал. – Я живу среди воинов самых разных племен. Каждый поклоняется своим богам, и я знаю так много богов, так много, что не верю ни в одного из них и высмеиваю их всех. В Карфагене я поклонялся Молоху. Здесь вы много раз видели, как я приносил жертвы иберийским божествам, чтобы привлечь на свою сторону здешние племена. Если однажды я войду победителем в город Рим, где постоянно витает моя мысль, люди будут приветствовать меня, увидев, как я