Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 40

– Но что ты сделал со своей статуей? – спросил афинянин.

Эросион и Ранто рассмеялись, вспоминая прошлую работу.

– Я ее раздавил, – сказал юноша. – Я разнес эту кучу глины, так что брызги полетели, и не намерен прикасаться ни к чему, кроме глиняной посуды… когда решу вернуться к ней.

Он взял пастушку за талию и положил голову на плечо девушки, потерся о ее шею с кошачьей нежностью.

– Зачем работать? – добавил Эросион. – Я провел много дней, стоя на коленях перед проклятой грязью, изо всех сил пытаясь придать ей форму живого тела. Но бесполезно. Грязь – это грязь, и она не может быть плотью. Когда я чувствую своей ладонью мягкость кожи моей Ранто, глупо стараться, чтобы глина обрела мягкость живой плоти. Я не хочу больше мечтать, афинянин. Я доволен тем, что у меня есть.

И с вдохновенной дерзостью он начал нежно обнимать свою подругу в присутствии Актеона.

– Однажды, – продолжал юноша, – я ясно увидел и осознал истину. Ранто была обнажена передо мной. Обуреваемый своими амбициями, я видел в ней только модель, но в тот день я увидел прекрасную деву. К чему стремиться к славе, когда передо мной было счастье?.. Даже если бы мне удалось сделать большую статую, чего бы я этим добился? Чтобы люди говорили после моей смерти «вот шедевр, созданный Эросионом из Сагунта»? Но при жизни я бы этого не услышал. Моя жизнь прошла бы в страданиях и в тяжелом труде… Нет, лучше жить и радоваться. В тот день я одним ударом кулака сокрушил статую и обнял Ранто. Любить друг друга лучше, чем тратить время на дурацкую грязь. Верно, Ранто?

И они снова начали нежно обниматься, не обращая внимания на присутствие афинянина. В этом угадывалась великая трансформация отношений этой пары: в новых рассуждениях юноши и в огне, который горел в глазах пастушки. Любовный жар, казалось, изменил контуры ее тела, придав каждой линии сладострастную прелесть женщины, нежную податливость и гибкость, которой не было раньше.

– Я забыл об искусстве, и мы счастливы, – продолжал юноша. – Было бы безумием бежать в Грецию, оставив здесь это сокровище, о котором я не помышлял. Мы проводим время, бродя по полям. В рощах есть тайные уголки с завесами из листьев, благоухающие и темные убежища, которым позавидовала бы Сонника Богачка в садах своей виллы. Когда мы чувствуем голод, мы доим коз Ранто, опустошаем улей или залезаем на деревья в поисках плодов. Это чудесное время: вся сельская местность усеяна плодоносными вишневыми деревьями.

Он остановился, полагая, что сказал слишком много. Возможно, Ранто легким движением толкнула его за то, что он так разоткровенничался. После этого Эросион добавил умоляющим тоном:

– Ты добр, афинянин. Ранто и я смотрим на тебя как на старшего брата с тех пор, как увидели тебя на Змеиной дороге. Ничего не говори ни моему отцу, ни Соннике. Пусть мы будем счастливы в этой жизни, достойной богов.

Актеон испытывал некоторую зависть к счастью этих молодых людей, которые беззаботно любили друг друга посреди полей, под деревьями, как здоровые и красивые животные, которые полностью доверились своему чувству.

– Сагунт будет осажден. У нас назревает война. Разве вы этого не знаете?

– Мы не думаем об этом, – сказал Эросион с жестом презрения. – Меня интересует только Ранто.

– А твой город?.. Разве тебя не волнует его судьба?

– Меня больше волнуют поцелуи моей пастушки. Пока есть любовь, солнце и плоды, какое мне дело до всего остального в мире?

– Ты не любишь в свою отчизну, неблагодарный?

– Сейчас я люблю только вишни и эти красные и нежные губы, подобные спелым вишням.

Они распрощались, и Актеон какое-то время вспоминал об этой встрече. Веселая беспечность любящей пары вызывала у него зависть.

* * *

Прошли летние месяцы. Виноградные грозди созревали, а поселяне радовались, глядя на урожай, скрытый под зелеными ветками. Но время от времени, как заунывные звуки трубы, доносились вести о Ганнибале, о его победах над туземными племенами, которые не хотели подчиниться ему, и о дерзких требованиях, предъявляемых им Сагунту.

Актеон предчувствовал близость войны, и хотя последняя всегда являлась его главным средством заработка, но теперь она печалила его. Он чувствовал любовь к этой прекрасной, как Греция, земле. Его душа, проникшаяся сладостным покоем плодородных нив и богатого трудолюбивого города, тосковала при мысли, что это мирное существование будет нарушено. Его жизнь протекла среди борьбы и приключений, но теперь, когда он, богатый и счастливый, желал покоя в уголке, где думал окончить свои дни, то война, как забытая, несвоевременно явившаяся любовница, снова вернулась к нему, незваная, толкая его снова на жестокость и разрушение.

Однажды вечером в конце лета Актеон думал об этом, направляясь в город. В косых лучах солнца сверкали, точно золотые точки, крохотные пчелы, ищущие лесных цветов. Сборщицы винограда пели в виноградниках, склонившись над своими корзинами.

Неожиданно грек увидел одного из рабов, которых Сонника держала на своих складах в Сагунте, бегущего со стороны города.

Раб остановился, запыхавшись, перед Актеоном и едва мог говорить от усталости. Его отрывистые слова выражали ужас. Ганнибал приближается со стороны Сетабиса[120]. В город начинает стекаться испуганный сельский люд со своими стадами. Они не видели врага, но бежали, напуганные рассказами беглецов, которые прибывали с пограничных сагунтских владений. Карфагеняне перешли границу. Это люди со свирепыми лицами и странным вооружением. Они окружают селения и предают их огню. Раб спешил предупредить свою госпожу, чтобы она переселялась в город. И он снова пустился бежать по направлению к вилле Сонники.

Грек поколебался минуту, думая вернуться к своей возлюбленной, но в итоге поскакал галопом к городу. Он отправился на поиски горной дороги, которая соединяла Сагунт с городами в глубине материка и, разделяясь на две, вела к Сетабису и Дении.

Достигнув дороги, Актеон стал встречать беглецов, о которых говорил раб. Они, точно наводнение, наполняли тракт. Мычали под бичами стада, пробираясь среди повозок. Женщины бежали, неся на головах большие узлы и таща своих ребятишек, держащихся за складки их туник. Мальчики подгоняли лошадей, нагруженных мебелью и одеждой, а также всем, что попалось под руку в торопливых сборах при бегстве. Овцы прыгали по краям дороги, спасаясь от колес, которые касались их шерсти, грозя раздавить животных.

Грек, едущий против течения беглецов, медленно двигался со своей лошадью навстречу повозкам и стадам, поселянам и рабам, среди которых смешивались люди различных