Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 39

Только богам ведомо, куда помчится эта перелетная птица после своего посещения Кельтиберии! Быть может, он останется с Алорко, быть может, станет воевать вместе с этими варварами, и те, покоренные его образованностью и хитрым умом, закончат тем, что создадут ему царство.

Сонника предполагала, что афинянин не вернется, что ее краткая весна любви походила на короткое счастье женщин, которые были близки богам, когда те спускались на землю. Она, столь равнодушно и насмешливо относящаяся к чувствам, проводила дни, плача на своем ложе или бродя по ночам, как тень, по большому саду, останавливаясь у грота, где грек впервые развязал пояс ее туники. Рабы дивились переменчивому и злобному настроению своей госпожи, которая то плакала, как девочка, то, охваченная приступом жестокости, приказывала наказывать каждого слугу, который попадался на глаза.

Но однажды, неожиданно для всех, грек появился перед виллой на запыленной и вспотевшей лошади, отпустил сопровождавших его варваров с суровыми лицами, бросился с распростертыми объятиями к трепещущей Соннике, и все кругом, казалось, ожило. Госпожа улыбалась, сад стал как будто красивее, на террасе ярче сверкали перья редких птиц, веселее звучали флейты, а рабам, теперь избавленным от наказаний, воздух казался более сладким и небо более ясным.

Вилла Сонники вернулась к своему веселому существованию, словно ее хозяйка воскресла. Ночью был устроен в большом внутреннем дворе пир; прибыли приглашенные молодые щеголи, друзья Сонники, и даже философу Эуфобию нашлось место без предварительной встречи с палками рабов.

Сонника улыбалась, обнимая Актеона и слушая его слова, как сладкую музыку. Гости заставили его рассказать о путешествии в Кельтиберию, удивляясь нравам народа, которым правил Алорко. Нахлебник Эуфобий не скрывал своего удовольствия по поводу того, что у него есть столь могущественный друг, и говорил, что отправится на некоторое время к кельтиберам, чтобы спокойно пожить, не прося, как подаяние, хлеба у купцов Сагунта.

Для афинянина вернулась весна любви. Он проводил дни на вилле у ног Сонники, глядя, как она пряла на прялке яркую шерсть или как с помощью рабынь лелеяла свое тело. С наступлением вечера грек и гречанка отправлялись в сад, и ночь застигала их в гроте, крепко прижавшихся друг к другу, слушающих, как сладкую и монотонную мелодию, пение водяной струи, стекающей в алебастровую чашу.

Иногда утром Актеон отправлялся в город, чтобы пройтись по портикам Форума, послушать новости с любопытством грека, привыкшего к многоголосому шуму Агоры.

В одно из таких путешествий он заметил на большой сагунтской площади необычайное волнение. Праздные люди говорили о битвах, а наиболее воинственные горожане вспоминали свои подвиги в последнем походе против турдетанов, явно преувеличивая значимость своих свершений. Мирные торговцы оставляли свои прилавки, чтобы потолковать о тревожных новостях, выражая уныние по поводу возможности скорой войны.

Придя в Сагунт на следующий день, Актеон увидел наверху стен сотни рабов, которые восстанавливали зубцы, поврежденные временем, и заделывали трещины, которые в течение многих мирных лет оставались незамазанными.

Стрелок Мокс был в курсе дел, поскольку только что участвовал в совещания сенаторов. Ганнибал прислал гонца с требованием возвратить турдетанам завоеванные территории и добычу последнего похода. Африканец угрожал с возмутительной заносчивостью, и Республика ответила ему с презрением, отказавшись слушать требования. Сагунт мог повиноваться лишь своему сильному союзнику – Риму и, уверенный в его покровительстве, равнодушно относится к угрозам карфагенянина. Но так как война казалась неизбежной и все боялись молодой горячности и дерзости Ганнибала, два сенатора несколько дней тому назад отплыли из порта, направившись к берегам Италии, чтобы сообщить о происшедшем, ходатайствуя о покровительстве Рима.

По Форуму постепенно распространились эти вести, и толпа насмехалась над Ганнибалом, как над заносчивым юношей, которого необходимо проучить. Он может идти на Сагунт, когда ему угодно. Ведь карфагеняне были изгнаны из Сицилии, были вынуждены покинуть берега Великой Греции, и если после они и одерживали победы в Иберии, то только над варварскими племенами, которые не знали военного искусства и являлись жертвами их коварства. Нападая же на Сагунт, они встретят врага, достойного их, и Рим, могущественный союзник, нападет на них с тыла и уничтожит карфагенян.

Эти рассуждения будоражили город. Стали приходить вести, что Ганнибал выступил в поход и медленно приближается, и поэтому над Сагунтом точно пронесся дух войны, воспламеняя сердца самых благоразумных. Спокойные купцы с глухой досадой миролюбивых людей, видящих свое имущество в опасности, чистили старое вооружение у дверей своих лавок или же спускались к берегам реки, чтобы упражняться во владении оружием. Эти пожилые торговцы смешивались с молодежью, которая с восходом солнца гарцевала на своих лошадях, метала копья или стреляла из луков под руководством Мокса.

Актеон стал проводить дни вне виллы, не обращая внимания на мольбы Сонники, хотевшей всегда видеть его подле себя. Сенат поручил греку командование над пельтастами, легкой пехотой, и во главе нескольких сот босоногих юношей, защищенных лишь льняной кирасой и тростникового щита, он носился по берегам реки, обучая молодежь, как на бегу метать копье или ранить врага, быстро пробегая мимо него и не давая ему времени на ответный удар.

Когда упражнение было закончено, юноши, все в поту, бросались в реку, чтобы набраться сил во время плавания, а грек медленно возвращался на виллу, останавливаясь в самых красивых местах сельской местности.

Однажды днем афинянин обнаружил гончара Эросиона, стоящего у подножия огромного вишневого дерева. Эросион смотрел на самые высокие ветви, с которых по мановению невидимой руки падал дождь красных плодов. С того дня, как Актеон застал юношу за работой над скульптурой по образу обнаженной пастушки, новых встреч не случалось.

Юноша приветствовал афинянина улыбкой.

– Ты больше не работаешь над своим шедевром? – спросил Актеон, с отеческой заботой положив ему руку на плечо. – Ты закончил свою статую?

Юноша безразлично пожал плечами, невольно стряхивая руку:

– Моя работа?.. Не смейся, афинянин. Мне ничего не нужно делать… Зачем мне глиняная скульптура, когда у меня есть живая?

– А где же Ранто?

– Он сидит высоко на том дереве и собирает для меня лучшие вишни. Она лазает, как коза, и не хочет, чтобы я тоже лез. Она боится, что я упаду, и ей будет от этого больно.

Ветви вишневого дерева зашевелились, и проворная, как белка, пастушка спустилась, сверкая обнаженными ногами и неся в подоле туники кучу вишен. Девушка и ее возлюбленный ели их со смехом. Губы окрасились в красный цвет, головы были увенчаны гроздями ягод, а пара вишен на черешках, соединенных между собой, свисала с каждого уха, образуя свежие эффектные серьги.

Актеон улыбался, созерцая