Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 33

Актеон окинул взглядом ценителя все формы ее юного тела. Он, как истинный грек, испытывал эстетическое удовольствие при виде красоты, только-только созревшей. Он восхищался ее девичьей, едва заметной, грудью, а также легким изгибом бедра и всеми линиями тела, чем-то напоминающими спокойные волны. Это сходство с морскими волнами, легкий намек на Пенорожденную Афродиту, придавало дополнительную прелесть ее чистоте, грации прекрасной и сильной девы в сочетании с очарованием юной кокетки. Изысканный греческий вкус заставлял Актеона восхищаться свежестью форм, мысленно сравнивая их с прекрасным, но уже зрелым богатством Сонники.

Ранто, увидев голову грека, выглядывающую из-под листьев, пронзительно вскрикнула и бросилась прятаться за фиговым деревом, за которым оставила свою одежду. Среди листвы раздалось блеяние коз, напуганных криком пастушки, и рогатый скот высунул из-за низко свисающих ветвей свои лоснящиеся морды с влажными глазами и изогнутыми рогами.

– Это ты, афинянин? – сказал Эросион, хмуро поднимаясь. – Ты напугал Ранто своим неожиданным появлением.

Затем он добавил со злостью:

– Ранто – твоя рабыня, я знаю это. И я также знаю, что ты владелец гончарной мастерской, в которой я работаю. Ты сильно поднялся с того утра, когда мы встретили тебя на Змеиной дороге. У тебя теперь есть Сонника Богачка, которую любовь сделала твоей рабыней.

– Я никому не хозяин, – просто ответил грек. – Я ваш друг и хорошо помню, что первый хлеб, который я ел в городе, я получил из ваших рук.

Эросион, казалось, обрел уверенность с этими словами.

– На что ты смотришь, афинянин? На эту глину? Как ты, должно быть, мысленно потешаешься надо мной! Я убежден, что не служу искусству. Бывают моменты, когда я думаю, что способен создать великое произведение: я задумываю его, я вижу его так, как будто оно стоит готовое перед моим мысленным взором, но когда я запускаю пальцы в глину, то чувствую свою криворукость, и мне хочется плакать. Ах! Если бы я только мог поехать в Грецию!

И он произнес эти слова как мольбу, сердито глядя на глину, из которой с некоторой неопределенностью уже начали проступать формы Ранто, но в уменьшенном виде.

– Если бы ты знал, сколько мне пришлось ее уговаривать, чтобы заставить показать божественную наготу тела!.. Не удивляйся. Она из породы варваров, она боится палки своего деда пастуха. Он сразу принялся бы охаживать внучку этой палкой, если бы увидел то, что сейчас видел ты. Я рассказал Ранто о наших скульпторах, перед которыми самые красивые гетеры оспаривают честь раздеться догола. Я уверил ее в том, что ее госпожа делала то же самое в Афинах. И это стало единственным, что убедило ее. Но как скопировать это божественное тело? Как наполнить бездушную глину жизнью, циркулирующей под кожей?

В отчаянии Эросион грозил кулаком неоконченной глиняной статуэтке, как будто хотел раздавить ее одним движением руки или ноги. Затем он встрепенулся и решительно произнес:

– Я сильнее своей криворукости. Я потрачу годы и даже больше, если потребуется, пока не увижу во всей красе воспроизведенное божественное тело моей Ранто. Я больше не вернусь к гончарному кругу, даже если старый лучник изобьет меня до смерти. Когда я начал свою работу над статуэткой, то хотел, чтобы статуэтка была представлена в процессии на празднике в честь Минервы. Ранто несла бы ее на голове, и толпа собралась бы, чтобы увидеть мое творение. Я просто жду момента вдохновения, счастливой полосы. Кто знает, не сжалятся ли надо мной завтра музы, и тогда я с легкостью встану на ноги, чтобы исполнить то, о чем мечтаю…

И, всецело поддавшись мечтательному порыву, юный художник рассказал афинянину о том, как грезит славой:

– Если мне удастся закончить статуэтку, этим я обеспечу себе достойное будущее, и когда-нибудь мое имя с перечислением заслуг будет выгравировано на стене Форума, чтобы эту надпись с благоговением читали жители города. Я навсегда оставлю гончарное дело. Я подарю свою статуэтку Соннике после того, как моей работой налюбуется весь Сагунт во время праздника в честь Минервы. А твоя любовница, которая так щедра, отправит меня в Грецию на одном из своих кораблей. Я увижу Афины, и смогу воочию восхититься тем, что ты там видел, и тогда… тогда!.. Посмотри, Актеон, что скрыто за листвой. Что ты видишь на горе Акрополя? Ничего особенного: стены из больших камней, колоннады, крыши храмов, но ни одной статуи, которая издалека показывала бы славу города. Говорят, что над афинским Акрополем возвышается гигантская фигура Афины Паллады, вся из бронзы и золота, с копьем, которое, кажется, пылает на солнце и направляет, как маяк, моряков, находящихся далеко в море. Это правда? Что ж, я ночи напролет мечтаю о чем-то подобном и вижу Эросиона, великого художника, вернувшегося из Афин, воздвигающего на нашем Акрополе колоссальное произведение. Быки Гериона![118] Большие, просто огромные, с золотыми рогами, сияющими, как факелы. А позади – Геракл, покрытый шкурой Немейского льва, как Тэрон, его жрец на великих праздниках Сагунта. И высоко вздымается его дубина, которая послужит маяком для всех мореплавателей Сукронского залива… Эх! Если бы я когда-нибудь взялся за эту работу!..

Ранто, надев тунику, вышла из укрытия и в страхе приблизилась к Актеону, глядя с почтительностью и одновременно краснея при воспоминании о своей шокирующей наготе. Эросион, взволнованный рассказом о своих мечтах, горел желанием начать лепить все сначала. Он смотрел на свою работу и, казалось, раздевал глазами пастушку, чтобы сразу же запечатлеть ее в виде статуэтки.

Афинянин понимал, что его присутствие мешает юной паре.

– Работай, Эросион, – сказал он. – Стань великим художником, если сможешь. У тебя такая модель, что позавидовали бы скульпторы Афин. Теперь, когда я знаю, что вы здесь прячетесь, то постараюсь не беспокоить вас своим присутствием.

И Актеон так и сделал. Он не вернулся в фиговый лес, оставив юную пару пребывать в своем тайном уединении: юношу, движимого амбициями, и девушку, покоренную любовью.

* * *

Настал день праздника в честь богини Минервы. Молва о торжестве распространилась далеко за пределы Сагунта, и в город прибывали караваны диких кельтиберов, чтобы поглядеть на греческие торжества.

Земледельцы оставили свои работы по сбору урожая и, одетые в лучшее платье, с рассветом стали стекаться в город, чтобы присутствовать на празднике богини полей. Они несли большие связки ржи, украшенные цветами, в подарок богине, и белых ягнят, перевязанные лентами, чтобы возложить на жертвенник.

Когда взошло солнце, город оказался наполненным многочисленной