Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 32

– Нет, огонь Баала! – воскликнул вождь с высокомерием. – Карфаген не пойдет против меня. Он согласится на войну против Рима, даже если сегодня воевать не желает. У меня имеются бесчисленные сторонники, чернь, которая хочет войны, предвкушая свою долю после грабежа и дележа добычи. Весь пригородный люд, который в восторге, что после выплаты жалования войску ему достанутся присланные мной в Карфаген награбленные богатства полуострова. То же самое делали Гамилькар и Гасдрубал. Вот почему беднота может пустить в ход ножи против богатых, если богатые предпримут что-то против Ганнибала. Я не возвращался в Карфаген с тех пор, как последовал за моим отцом, когда мне было девять лет, но народ с обожанием произносит мое имя. Члены партии мира последуют за мной и на войну, если я втяну их в войну.

– А как же ты победишь Рим?

– Не знаю, – сказал Ганнибал с загадочной улыбкой. – У меня столько мыслей, которые показались бы смешными моим друзьям, если бы я вздумал рассказать. Я вижу себя титаном, взбирающимся на огромные горы, ступающим ногой там, где гнездятся орлы. Я погружаюсь в снег вершин, достигая небес, чтобы оттуда обрушиться на моего врага[117]. Не спрашивай меня больше: я ничего не знаю. Моя воля говорит: «хочу», и этого достаточно. Я достигну.

Ганнибал замолчал, нахмурив брови, как бы боясь, что сказал слишком много.

Уже наступал день. По дороге проходили женщины с ивовыми корзинами на голове. Два раба, неся на плечах большую амфору, висящую на шесте, приостановились на секунду подле собеседников, чтобы передохнуть. Африканец поглаживал шею своего коня, как бы готовя его к продолжению пути.

– В последний раз спрашиваю, грек. Едешь?..

Актеон отрицательно покачал головой, а африканец сказал:

– Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы просить тебя забыть, что ты видел Ганнибала. Ты догадлив: ты сам понимаешь, что слова, которые мы здесь говорили, были проглочены тишиной полей и никому не должны повторяться. Будь счастлив в любви и живи в мире, если ты, родившись орлом, умеющим летать, предпочитаешь оставаться в клетке. Если ты когда-нибудь станешь моим врагом и выйдешь на битву против меня, я не распну тебя за это и не обращу в раба. Я люблю тебя, хоть ты и не следуешь за мной. Я никогда не забуду, что ты был первым, кто преподал мне урок метания дротика. Да хранит тебя Баал, Актеон! Мои ждут меня в порту.

С развевающимся плащом Ганнибал поскакал галопом среди облаков пыли, приводя в смятение поселян и рабов, которые отступали к краям дороги, чтобы дать ему проехать.

Глава IV. Среди греков и кельтиберов

Актеон никому не говорил об этой встрече. Более того: спустя несколько дней он почти забыл о ней. Город выглядел спокойным, занятым приготовлениями к празднествам в честь Минервы, уверенным в покровительстве своего союзника Рима, поэтому в памяти Актеона воспоминание о свидании с африканцем скоро приобрело смутное впечатление сновидения.

Быть может, слова Ганнибала были не более чем высокомерием молодости. Ненавидимый богачами своей страны и не имеющий других союзников, кроме тех, которых он сам себе нашел среди местных племен, африканец не дерзнет атаковать город, состоящий в союзе с Римом, нарушая этим договор Карфагена.

К тому же грек находился в состоянии сладостного опьянения: он проводил все время в объятиях Сонники или у ее ног, в прохладе внутреннего двора виллы, слушая лиры рабынь, игру флейтисток и глядя на танцовщиц из Гадеса, причем возлюбленная венчала цветами его голову или возливала на нее дорогие благовония.

Иногда его мятежный дух путешественника и человека войны, привыкшего к движению и борьбе, восставал против такой слабости. Тогда он направлялся в город. Там беседовал со стрелком Моксом и прислушивался к разговорам на Форуме, где, не подозревая о наступлении Ганнибала на Сагунт, рассуждали о том, что, возможно, африканский вождь предпримет что-либо против них, и смеялись над его могуществом, полагаясь на мощь своих стен и еще более – на покровительство Рима. Рим повторит на берегах Иберии свои сицилийские победы над карфагенянами!

У Актеона завязалась тесная дружба с кельтибером Алорко. Ему нравилась гордая надменность варвара, благородство его чувств и почти религиозное почитание, которое он проявлял к греческой культуре. Его отец, старый и больной, был царьком одной из народностей, которая в горах Кельтиберии пасла большие стада лошадей и быков. Алорко был единственным наследником и спокойно ожидал того дня, когда станет править этим грубым, жестоким народом, который в своем постоянном стремлении к краже лошадей создает повод для войны, а в голодные годы спускается с гор, чтобы грабить земледельцев долины. Алорко с детства посещал Сагунт вместе с отцом, и греческие нравы произвели на маленького варвара такое сильное впечатление, что, когда он стал юношей, его самым страстным желанием оказалось вернуться в этот приморский город. Теперь Алорко жил в Сагунте с несколькими слугами кельтиберами, держа великолепных лошадей и пользуясь уважением сагунтцев почти так же, как гражданин. Он оставался глух к ласковым призывам старого властителя, близкого к смерти, вернуться под родной кров.

Алорко хотел участвовать на праздниках в честь Минервы, чтобы восхитить греков города своим выступлением на конных состязаниях и завоевать лавровый венок. Варвар также был очень благодарен Актеону, который, пользуясь влиянием Сонники, убедил городское начальство разрешить кельтиберу быть в числе всадников большой процессии, которая поднимется в Акрополь, чтобы отнести первые колосья в храм Минервы.

В дни, когда афинянин нежился среди песен и ароматов, изнемогая от ласк гречанки, которая, казалось, сгорала в огне последней страсти своей жизни, он вскакивал на рассвете с ложа, перекидывал через плечо лук и в сопровождении двух прекрасных собак бежал прочь с виллы. Он торопился в поля Сагунта охотиться на диких котов, которые спускались с ближайших гор.

Однажды на охоте у него произошла интересная встреча. Был полдень; солнечный свет падал вертикально, и собаки после длительного бега остановились, заливаясь лаем, перед лесом вековых фиговых деревьев, ветви которых доходили до земли, образуя тенистые навесы из листвы. Актеон, заставив своих зверей замолчать, осторожно двинулся вперед с луком наготове и, раздвинув завесу из листьев, увидел в центре площадки, образованной деревьями, двух своих друзей: Ранто и Эросиона.

Юноша сидел на земле перед кучей красной глины, из которой медленно что-то вылепливал. Он хмурился и громко посвистывал. Пастушка, полностью обнаженная, с бесстыдством прекрасной невинности,