Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 30

Белые вуали теперь валялись под столом. А сами танцовщицы, скинувшие их, теперь ели вареные в меду и свежие фрукты, пили из амфор и опускали головы в кратер нимф, чтобы посмеяться, увидев свои лица, залитые вином. Евнух продолжал петь и яростно стучать по полу, чтобы задать ритм своей музыке, но напрасно. Те, кто пытался танцевать, не могли двигаться в руках гостей, которые на каждом шагу шлепали их по округлым формам, срывали с танцовщиц вуали.

Молодые люди катались по полу у подножия бронзовых светильников, обезумевшие от этих вакханок, мастериц изысканного разврата, выросших в порту Гадеса, куда мореплаватели привозили свои утонченные и порочные привычки, позаимствованные в разных уголках мира. Кельтибер Алорко, проявляющий грубость варвара даже в минуту воодушевления, расхаживал по залу с распростертыми объятиями. Показывая свою силу, он хватал сразу двух танцовщиц, которые испуганно визжали, а снаружи, в темноте двора, были заметна суета любопытных рабов и рабынь с кухни, которые приближались, крадучись, чтобы издалека насладиться зрелищем вакханалии.

* * *

Еще не рассветало, когда Актеон проснулся, несколько удивленный белизной ложа и благоуханием опочивальни. Сонника была подле него, и при свете светильника, стоящего у дверей, он увидел улыбку счастья, которая блуждала на ее губах.

После опьянения ночи афинянин чувствовал потребность подышать свежим воздухом. Он задыхался в комнате Сонники, погруженный головой в подушки, которые, казалось, жгли огнем пережитых волнений подле этого женского тела. Оно незадолго до того трепетало в его объятиях, а теперь оставалось неподвижным и без всяких признаков жизни, кроме легкого дыхания, вздымающего грудь.

Осторожно, на цыпочках, грек вышел во двор. В пиршественном зале еще горели светильники, и отвратительный запах от потных тел, мяса и вина шел из дверей. Актеон увидел гостей лежащими на полу среди женщин, которые храпели, разметавшись в неприличных позах. Эуфобий очнулся от своего опьянения и, заняв почетное место, ложе Сонники, изображал из себя хозяина виллы.

Закутанный в свой старый плащ, он заставлял двух сонных танцовщиц танцевать, с презрительным видом созерцая их обнаженные тела, как мужчина, который считает себя выше плотских наслаждений.

Увидев Актеона, некоторые рабы убежали из залы, боясь быть наказанными за свое любопытство. Не желая быть замеченным философом, грек вышел из дома, ища прохлады садов. Там он заметил тех же рабов, которых спугнул в зале. По аллеям бежали парочки, взявшись за руки. За клумбами и кустами при его приближении раздавались удивленные возгласы, и в предрассветных сумерках сады казались наполненными тайной жизнью, как будто под сводами ветвей находился целый город, предававшийся любви.

Рабы, увидев оргию в пиршественной зале, взялись подражать этому под открытым небом.

Грек улыбнулся, подумав, что ночное пиршество это не только расходы, но и прибыль, потому что оно увеличит благосостояние Сонники за счет рождения новых рабов.

– Пусть спокойно наслаждаются, – пробормотал Актеон. Мешать им означало бы вредить Соннике. И он пошел прочь, чтобы не препятствовать радостям несчастного рабского стада, которое, на время забыв о своей горькой доле, разбивалось на пары и в предрассветных сумерках получало удовольствие от жизни.

Грек прошел громадные владения Сонники, рощи смоковниц, обширные пространства, засаженные оливковыми деревьями, пока неожиданно не очутился на Змеиной дороге. Никто не проходил по ней. Но издали доносился лошадиный топот, и Актеон увидел в голубоватой рассветной дымке всадника, который, без сомнения, направлялся в порт.

Когда всадник приблизился, афинянин узнал его, несмотря на то, что голова всадника была прикрыта капюшоном военного плаща. Это был кельтиберский пастух. Кинувшись на средину дороги, грек с силой схватил лошадь за узду, причем всадник, остановленный на ходу, подался всем туловищем назад и в то же мгновение вытащил из-за кожаного пояса нож.

– Спокойно! – сказал Актеон тихим голосом. – Если я остановил тебя, то для того, чтобы сказать, что я тебя знаю. Ты Ганнибал, сын великого Гамилькара. Твое переодевание может пригодиться тебе для сагунтцев, но твой друг детства тебя узнает.

Африканец склонился с седла, тряхнув своей косматой головой, и его надменные глаза в полусвете узнали грека.

– Это ты, Актеон?.. Вчера мы случайно сталкивались столько раз, что я лишь ждал минуты, когда ты, наконец, узнаешь меня. Что ты здесь делаешь?

– Я живу в доме Сонники Богачки.

– Я слышал о ней. Гречанка, известная своей красотой и талантами бывшей афинской куртизанки. Я хотел с ней познакомиться и, думаю, она бы мне понравилась, но мужчинам положено заниматься не только тем, чтобы бегать за женщинами… А ты больше ничем не занят?

– Я состою воином на службе у города.

– Ты?!.. Сын Лисиаса, который был доверенным полководцем Гамилькара! Человек, воспитанный в афинском Пританее, на службе у города варваров и торгашей?!..

Ганнибал помолчал несколько минут, как бы пораженный поведением грека, и затем решительно продолжал:

– Садись на круп моей лошади: поезжай со мной. В большой гавани меня ожидает карфагенский корабль, который принял в свой трюм груз серебра. Я отправляюсь в Новый Карфаген, чтобы стать во главе своих. Приближаются дни славы, грандиозное и великое предприятие, подобное предприятию гигантов, когда они взобрались на горы, чтобы приступом взять ваш Олимп. Едем. Ты друг моего детства, я встретил тебя раньше, чем Гасдрубала и Магона, моих младших братьев, которых отец называл «мои львята». Я знаю тебя: ты хитер и смел, как твой отец. Под моим началом ты достигнешь богатств. Кто знает, не будешь ли ты царствовать в какой-либо прекрасной стране, когда я, подражая Александру, разделю свои завоеванные земли между военачальниками…

– Нет, карфагенянин, – возразил с достоинством Актеон. – Я с удовольствием вспоминаю наши детские годы, но никогда не пойду за тобой. Я не забыл о тех, кто убил моего отца. Их раса, прошлое твоего народа и кровавая тень моего отца разделяют нас.

– Раса – это просто выдумка. Расовая принадлежность – лишь предлог для ведения войны. Не все ли тебе равно, кому служить: Карфагену или другому государству? Ведь ты грек, а Греция далеко. Если бы я оказался далеко от Карфагена и не имел причины вернуться на родину, то сражался бы за любую державу. Мы с тобой – люди войны, мы сражаемся за славу, власть и богатство: нужды народов и рас, к которым мы принадлежим, служат только для оправдания нашей победы и для побуждения нас к завоеваниям. Я ненавижу торговцев Карфагена, мирных и привязанных к своим складам с товарами,