Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 29

– Сонника нам запретила, – ответил юноша, довольный вопросом, не уловив иронию Эуфобия. – Она необыкновенная женщина, умная, утонченная, но из всех утонченных обычаев Афин это единственный, который она отказывается принять. Она уважает только страсть Зевса к Леде. А история о том, как Зевс был пленен красотой юного Ганимеда, заставляет ее плеваться. Увы, она не вполне афинянка.

Несколько рабов под руководством своего надзирателя расставляли на полу ряд мечей на подставках, сделанных таким образом, чтобы клинки, широкие и острые, торчали вверх. Так было нужно для новых гимнастических упражнений акробатки.

Флейтистки начали наигрывать медлительную и грустную мелодию, а гимнастка, снова с опущенной к полу головой, стала ходить между мечами, не задевая их и не нарушая стройности их рядов. Гости, с чашами в руках, жадным взглядом следили за этой прогулкой по роще острого железа, которое могло вонзиться в тело при малейшем неосторожном движении. Остановившись возле одного из мечей, девочка подняла руку и, стоя только на одной руке, стала опускаться на ней, пока не коснулась губами пола. Затем акробатка так же поднялась, причем острие лезвия слегка касалось ее живота и груди, не ранив кожи.

Когда окончился этот фокус, снова раздались аплодисменты гостей. Двое стариков заставили акробатку лечь на пиршественное ложе между ними, и она почти скрылась под их широкими туниками. Лишь голова, похожая на голову озорного мальчишки, выглядывала наружу и жадно высматривала среди чаш и сластей, чего бы утянуть со стола.

– Но что же это такое, Сонника!.. – воскликнул Лакаро. – Где это видано, чтобы прекрасная гречанка так забывала своих гостей? Афинянин, ты сводишь ее с ума своей любовью. Заступись за нас и сделай так, чтобы дочери Гадеса скоро появились.

Сонника, казалось, оцепенела на груди Актеона, опьяненная теплом тела своего возлюбленного.

– Скажи, чтобы они пришли… – пробормотал Актеон. – Пусть гости развлекаются, как хотят… Лишь бы оставили нас в покое.

Во дворе раздался шум шагов, смех и крики. Толкаясь, как взбесившееся стадо, в залу вошли танцовщицы Гадеса.

Это были девушки небольшого роста с пухлыми и подвижными руками. Сразу обращали на себя внимание черные копны волос, кожа бледно-янтарного цвета, светлые раскосые глаза и тело, окутанное колышущимися белыми вуалями. Эти вуали делали очертание фигуры нечетким и создавали обманчивую прозрачность, еще более возбуждающую, чем нагота. Довершая образ, девушки носили на груди, на ногах и руках множество нанизанных на шнурок монет и амулетов, которые с радостным звоном стучали друг об друга при каждом движении.

Эти танцовщицы пристально смотрели на гостей пира, не испытывая никакого волнения: как стадо, привыкшее к праздникам. Они переходили с одного пиршества на другое, видя только мужчин в час пьянства.

Руководитель группы, пожилой человек с пергаментным лицом и дерзким взглядом, был одет так же, как и они, в женственные вуали. Он так же румянил щеки, подводил сурьмой глаза, но отличался от девушек не только своей морщинистой пергаментной кожей, но и большими ушами, а также циничной улыбкой на ярко-красных губах, готовый принять самые непристойные предложения.

Эуфобий, равнодушный к миловидности танцовщиц, смотрел на него с изумлением, одержимый сомнением по поводу того, какому полу соответствуют эти костлявые руки, намазанные белилами и украшенные драгоценностями, которые выглядывали из-под вуали.

– Братец, ты мужчина или женщина? – серьезно спросил философ.

– Я заботливый папочка всех этих цветов, – ответил евнух резким голосом, показывая при улыбке свои черные беззубые десны.

Три женщины, присев на корточки, начали громко звенеть сагатами[113], в то время как другая играла на барабане. Она била правой рукой по вогнутой мембране, держа музыкальный инструмент левой рукой за дужку, приделанную с боку.

Евнух ударил посохом в пол, и сразу четыре пары танцовщиц вышли в центр зала, начав танцевать под варварскую и громкую музыку своих спутниц. Они танцевали торжественно, величественно выпрямившись, раскинув руки, как будто плавали в космосе, медленно покачивая своими янтарными телами, которые, казалось, плыли в прозрачной пене прибоя, окутывающего их. Постепенно ритм нарастал. В танце появились движения, заставляющие упругие груди подниматься, выглядывая из-под вуали. Бедра колыхались, заставляя тело изгибаться. Движение фигур, заключенных в эту белую и летящую пелену, которая развевалась тысячью складок в сладострастном трепете и казалась волшебным образом ожившей в свете ламп.

Внезапно по сигналу старика музыка оборвалась, и танцы прекратились.

– Еще, еще… – закричали гости, прильнувшие к своим ложам, как затаившиеся хищники, и жадно наблюдавшие за танцем.

Это был перерыв, чтобы сменить тональность и заставить еще больше разбушеваться бурю перед кратким затишьем. Музыка стала живой и громкой, старый евнух начал стучать палкой в пол, издавая протяжный, печальный, нежно-сладкий плач. Казалось, такой звук не мог выходить из его беззубого рта, а затем евнух начал медленно и сонно напевать двусмысленные стихи о любви, которые опять же выходили как будто не из его уст. Они вызывали эффект афродизиаков, заставляя гостей пиршества реветь от восторга.

Танцовщицы одним прыжком бросились в центр залы, двигаясь в танце быстро, как будто сотрясаемые лихорадкой. Каждая строфа, спетая евнухом, была, как удар хлыста, который возбуждал нервы танцовщиц, и обнаженные ступни прыгали, как белоснежные птицы, по мозаике пола или поднимались в полете, поднимая шифоновые облака, обнажавшие хорошо вылепленную ногу с украшениями, издававшими серебряный звон. Их животы с плавным изгибом, казалось, обрели отдельную жизнь. На неподвижном теле, застывшем в священном оцепенении, они двигались, как беспокойные животные, сокращаясь круговыми толчками, образуя водоворот сладострастных волн, центром которого был пупок. Танцовщицы аккомпанировали друг другу в танце, непрерывно щелкая пальцами. Зажав вуаль под мышками и прижав ее к бедрам, они в сладострастном ритме двигали округлостями тела, напоминавшего крутые бока амфоры. При этом танцовщицы вздыхали в изнеможении, склонив головы, как зачарованные, уверенные в собственной красоте.

Внезапно музыка стихла, как будто отдалилась, и танцовщицы, поставив ступни вместе и слегка раздвинув ноги в коленях, медленно спускались и спускались по спирали, мягкими волнами, пока не коснулись ягодицами мозаичного пола. И вдруг эти красавицы каллипиги[114] заскользили по мозаике и встали прямо, как атакующие змеи. Стук сагатов и барабана звучал громче среди завываний самих музыкантш, которые подбадривали своих подруг-танцовщиц словами любви, выражениями наивысшего восторга, как если бы они мутили воду, поднимая ил со дна.

Приглашенные, красные от волнения, с горящими глазами и пересохшими ртами, бросились в центр залы, прерывая танец, смешиваясь с парами, разнимая их. Эуфобий храпел у подножия своего