Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 27

В центре стола возвышалась широкая бронзовая чаша, по краям которой красовались нимфы, глядящие в овальное озеро вина. Позади каждого гостя стоял раб для его услуг, и все они стали наполнять чаши участников застолья для первого возлияния. Эти чаши, из миррового дерева, привезенные за большую цену из Азии, были сделаны секретным способом, с применением порошка из ракушек, а также защищенной от гниения и окрашенной древесины мирры. Расписанные греческими красками, они обладали непрозрачной белизной слоновой кости, секретный состав их материала придавал особенно приятный вкус напитку.

Актеон приподнялся на своем ложе, чтобы предложить первое возлияние в честь любимой богини.

– Выпей за Дафну, афинянин, – проговорил Алько низким голосом. – Выпей за любимую сагунтскую богиню.

Но грек почувствовал, как дернулась невидимая нить, тонкая и нежная, ласково повелевающая.

Афинянин посвятил свой тост Афродите, и молодые сагунтцы ответили восторженными криками. Афродита, судя по всему, стала богиней нынешней ночи, ведь пока городская молодежь рассуждала о танцовщицах из Гадеса, чье выступление должно было стать главным развлечением пиршества, Сонника и Актеон, опершись локтями на подушки, думали совсем о другом. Они одаривали друг друга ласковыми взглядами, в то время как их тела находились так близко друг к другу, что можно было почувствовать исходящее от них тепло.

Сильные рабы, потные от кухонного жара, поставили на стол первые кушанья на больших блюдах из красной сагунтской глины. Здесь были морепродукты в свежем виде или же испеченные в горячей золе со всевозможными пряностями. Свежие устрицы, украшенные петрушкой и зеленью, спаржа, огурцы, латук, павлиньи яйца, свиные потроха, маринованные в уксусе с тмином, и жареные птицы, плавающие в соусе из тертого сыра, масла и уксуса. Кроме того, приглашенным предлагался оксигарум, приготовленный в Новом Карфагене: рыбный соус с уксусом и солью, который, обостряя аппетит, возбуждал жажду.

Запах всех этих блюд распространялся по пиршественной зале.

– Чего мне только ни рассказывали о гнездах птицы феникса, – говорил Эуфобий с набитым ртом. – По уверениям поэтов, феникс наполняет свое жилище ладаном, кинамом[101] и корицей, но клянусь богами, что в таком гнезде я не чувствовал бы себя так хорошо, как в пиршественном зале Сонники.

– Но это не мешает тебе, злодей, – сказала, улыбаясь, гречанка, – посвящать мне стихи, в которых ты бранишь меня.

– Это потому, что я люблю тебя и протестую против твоих безумств. Днем я философ, но ночью мой желудок побуждает меня искать тебя, и я прихожу, снося побои твоих слуг, чтобы ты накормила меня.

Рабы унесли остатки первой перемены блюд и подали вторую, состоящую из жаркого и рыбы. Молодой жареный кабан занял центр стола. Большие фазаны с цельным оперением на вареном мясе красовались на блюдах, окруженные вареными яйцами и душистыми травами. Дрозды, нанизанные на стеблях тростника, образовывали венки. Печеные зайцы, разделенные на части, показывали свою начинку из розмарина и тимьяна, а деревенские голуби чередовались с перепелами и другой птицей. Рыбные блюда были бесчисленны, и они напоминали грекам кушанье их родины. Гости наслаждались мегарскими[102] моллюсками, скионскими[103] муренами, дорадами и меч-рыбой с берегов Фалирона[104] и Геллеспонта[105].

Каждый из приглашенных выбирал из блюд то, которое ему было по вкусу, и угощал им друзей, с помощью рабов передавая с одного конца стола на другой. В пиршественные чаши наливались новые вина из амфор, запечатанных смолой и успевших запылиться в погребах. Хиосское вино[106], привезенное издалека и весьма дорогое, чередовалось с винами Цекубы[107], Фалерно и Массико, а также с лауронскими и сагунтскими винами. Аромат этих напитков смешивался с запахом соусов, в состав которых, по сложным рецептам греческой кухни, входили сильфий[108], петрушка, кунжут, укроп, тмин и чеснок.

Сонника почти ничего не ела: ради того, чтобы улыбаться Актеону, она забывала о кушаньях, которыми в изобилии угощала своих гостей.

– Я люблю тебя, – тихо сказала Сонника по-гречески. – Кажется, на меня навела чары одна из колдуний Фессалии. Все во мне наполнено любовью. Видишь этих рыб?.. Я боюсь их есть. Вдруг, если я их съем, то совершу святотатство, ведь розы и рыбы – символы Афродиты, матери нашего счастья. Я лучше буду пить. Много пить, потому что чувствую внутри огонь, который ласкает меня и сжигает одновременно.

Гости с аппетитом уничтожали кушанья, нахваливая повара Сонники, азиата, купленного в Афинах одним из ее капитанов. Она заплатила за этого повара чуть ли не стоимость виллы, но все полагали, что деньги потрачены не зря, дивясь искусству, с которым он придумывал в своей кухне удивительные кулинарные рецепты, исполняемые затем другими слугами, и особенно восторгаясь его удачной идеей в приготовлении сладких соусов к жаркому из фиников и меда. Такой раб может сделать прекрасной твою жизнь и отдалить смерть на многие годы.

Исчезла вторая перемена блюд. Гости чувствовали себя разгоряченными на своих ложах и ослабляли пояса на своих нарядных одеяниях. Чтобы не приходилось приподыматься при питье вина, рабы подавали напитки в алебастровых чашах в форме рога, с острого конца которого стекали струи вина. Пурпур лож покрывался пятнами от напитков. Большие угловые светильники со своими курильницами с ароматным маслом, казалось, тускнели в этой густой атмосфере, наполненной паром кушаний. Гирлянды роз, тянувшиеся от одного светильника к другому, увядали в отяжелевшем воздухе. Через двери виднелись колонны внутреннего двора и частица темной лазури неба, на котором мерцали звезды.

Миролюбивый Алько, приподнявшись на ложе, улыбался с мягкостью спокойного опьянения и созерцал красоту небес.

– Я пью за красоту нашего города, – проговорил он, подымая рог, наполненный вином.

– За греческий город Зазинто, – провозгласил Лакаро.

– Да, будем греками, – поддержали его друзья.

И разговор перешел к большому празднику, который по инициативе Сонники греческое население Сагунта устраивало в честь Минервы[109] по случаю окончания жатвы. Это празднество было похоже на Панафинеи[110] и заканчивались процессией, подобной той, которую Фидий увековечил в мраморе на фасаде Парфенона. Молодежь с энтузиазмом говорила о лошадях, на которых будет выезжать, и о чудесах ловкости, которые готовилась проявлять благодаря продолжительным упражнениям. Сонника оплачивала проведение празднеств, потому что могла себе это позволить благодаря своим неистощимым доходам. Она хотела, чтобы эти празднества были столь же известны, как и торжества, прославившие Афины при сооружении Парфенона.

Как всегда во время празднеств, молодежь Сагунта утром выйдет за городские стены, чтобы в атлетических состязаниях доказать, что она не хуже, чем кельтиберские всадники. Самые мирные