Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 25

Афинянин с удивлением смотрел на Соннику. Она выпрямилась на своем кресле, точно белое облако в полумраке библиотеки, освещенной, как и все греческие жилища, лишь светом, проникающим через двери.

– Пройдем в сад, Актеон. Вечер тихий, и мы можем на время вообразить, что гуляем в рощах Академии.

Они вышли из дома и направились по извилистой аллее, усаженной высокими лавровыми деревьями, к которым были привиты ветки райской смоковницы, поливаемые вином для скорейшего сращения. На террасе виллы два павлина издавали свои резкие крики и ходили вокруг балюстрады[97], распуская свои великолепные хвосты.

Актеон искоса поглядывал при свете на свою прекрасную покровительницу. Единственным ее одеянием был греческий хитон, открытая туника, скрепленная на плечах металлическими пряжками и перехваченная у талии золотым поясом. Руки выступали обнаженными из-под белого одеяния, а с левой стороны туника, скрепленная от подмышки до колена несколькими мелкими застежками, открывалась при каждом шаге, показывая перламутровую наготу тела. Ткань была настолько тонка, что сквозь нее вырисовывались контуры фигуры, которая, казалось, плавала в пелене, сотканной из морской пены, породившей богиню Афродиту.

– Тебя удивляет мое одеяние, Актеон?

– Нет, я любуюсь тобой. Ты мне кажешься Афродитой, вышедшей из морских волн. Я давно не видел красавиц Афин, показывающих свою божественную красоту. Я огрубел в своих странствиях среди суровых нравов варваров.

– Это правда. Как говорит Геродот, только варвары почитают бесчестием появляться нагими. Если бы ты знал, как поначалу были оскорблены жители этого города моими афинскими привычками!.. Разве в мире существует что-то более прекрасное, чем человеческий образ? Разве обнаженная человеческая натура не является проявлением высшей красоты? Я восхищаюсь Фриной. Эта куртизанка поражала своим обнаженным телом стариков Ареопага и вызывала восхищенный рев тысяч паломников, собравшихся на празднике Посейдона на берегу близ Элевсина[98]. Паломники видели, как ее белое тело появлялось из-под полупрозрачных покровов, как луна из-за облаков. Я верю в силу ее красоты больше, чем в силу богов.

– Сомневаешься в существовании богов? – спросил Актеон со своей тонкой улыбкой афинянина.

– Так же, как ты и остальные. Сейчас боги – лишь образы, которые служат моделями для художников. А в прежние времена, если боги действительно пребывали среди людей, то оказались слишком снисходительны к старику Гомеру и не уничтожили его за неуважение к их особам. Наверное, потому что он воспел божественные ссоры и раздоры прекрасными стихами. Но если серьезно, то нет, я в богов не верю. Они кажутся мне слишком простодушными, чтобы быть высшими существами. Они доверчивы, как дети. Но я люблю их, потому что их красота бессмертна.

– Во что же ты веришь, Сонника?

– Не знаю… Во что-то таинственное, что окружает нас и придает жизни смысл. Я верю, что есть истинная красота и истинная любовь.

Она приостановилась с задумчивым видом и затем продолжала:

– Я не люблю варваров не за то, что им непонятны произведения греческого искусства, а за ненависть варваров к людям, которая укрепляется всевозможными законами и предрассудками. Они называют искусство живописи и ваяния преступлением. Они ненавидят наготу, скрывая свое тело под различным тряпьем, точно нагота представляет собой отвратительное зрелище… Чувственная любовь, встреча двух тел – это не мерзость, а возвышенная любовь, из которой мы все рождены. И без нее иссяк бы род человеческий.

– Вот почему мы такие великие, – очень серьезно сказал Актеон. – Поэтому наше искусство наполняют землю и все преклоняются пред величием ума Греции. Мы – народ, который умеет почитать жизнь, воздавая культ ее началу. Мы без лицемерия отдаемся любви и поэтому мы лучше, чем другие, понимаем потребности духа. Дух возносится свободнее, когда не чувствует бремени тела, терзаемого целомудрием. Наши боги ходят нагими, не зная иных украшений, кроме лучей божественного сияния на челе. Они не требуют человеческой крови, как варварские божества, которые облачены в одеяния, оставляющие открытыми лишь их лица, омраченные преступлениями. Наши боги прекрасны, как смертные, они смеются, как люди, и взрывы их смеха, наполняя Олимп, веселят землю.

– Любовь – самое добродетельное чувство, – подхватила Сонника. – От нее рождается величие. Только варвары клевещут на любовь, скрывая ее как грех.

…Она, слушая грека, приблизилась к высоким кустам роз и срывала цветы, с наслаждением вдыхая их аромат. Ей казалось, что она в Афинах, в своем саду на улице Треножников слушает своего поэта, который посвящает ее в сладкие тайны искусства и любви. И она с нежностью посмотрела на Актеона, с нескрываемой и искренней страстью, с покорностью рабы, говоря одним взглядом «я желаю тебя», как будто ждала только одного слова, чтобы упасть в его объятия.

Воздух сладко благоухал по всему саду. Сквозь листву виднелось небо пурпурного цвета, воспламененное гаснущим солнцем. Под деревьями воцарялся таинственный полумрак. Гул селения, движение людей, проходящих из хозяйского дома в жилища рабов, и крики чужеземных птиц на террасе, казалось, исходили из другого, далекого мира.

Между двумя клумбами роз возвышалась статуя Приапа[99], вырезанная из дерева. Бог, особо почитаемый в сельской местности, похотливо улыбался, выпячивая волосатую грудь и прогибаясь поясницей вперед, будто для того, чтобы лучше продемонстрировать свое мужское достоинство невероятных размеров, окрашенное в красный цвет.

Сонника улыбнулась, видя, как афинянин рассматривает статую.

– Ты же наверняка знаешь, что существует древний обычай отдавать сады под опеку Приапа. Говорят, он отпугивает воров. Так считают мои рабы. Но я поставила здесь статую как символ жизни среди этих роз, которые так же прекрасны, как розы Пестума[100]. Грубая похотливость Приапа компенсируется возвышенностью любовного чувства.

Грек и гречанка молчали, медленно уходя прочь по аллее стройных кипарисов, в конце которой виднелся скалистый грот, увитый плющом. Солнце, проходя лучами сквозь его листву, создавало внутри грота зеленый рассеянный свет. Маленький белый амурчик пускал из раковины струю воды, которая падала в алебастровую чашу и от удара разлеталась вокруг каплями, будто слезами. Здесь бывшая куртизанка проводила дневные часы, когда зной особенно силен.

Актеон почувствовал, как гречанка задела его своей упругой грудью.

– Сонника!..

Он положил руки на золотой пояс этой прекрасной женщины и заставил ее опуститься на камни, устилавшие грот. Ее руки, прохладные, с атласной кожей, обвились вокруг шеи Актеона, как две змеи. Сонника нежно потерлась щекой о плечо грека, который, глядя сверху вниз, пристально смотрел на нее глазами, увлажнившимися от волнения.

– Ты – Афины, которые я потеряла. Возвращайся ко мне, – пробормотала Сонника в сладком полузабытьи. – Когда я нашла тебя сегодня утром возле храма Афродиты, то подумала, что ты бог Аполлон, пришедший в мир