Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 21

Затем Мокс хотел отвести Аксеона к себе домой, познакомить со своей семьей и угостить ужином, но афинянин отказался, сославшись, что уже приглашен к Соннике.

Когда лучник ушел, Актеон почувствовал жажду и, помня о рекомендации философа, вошел в лавку того римлянина, чье вино из Лаурона вызывало такой восторг у Эуфобия. Грек положил на прилавок один викториат и получил глиняную чашу из красной глины, по формам повторяющую корабль, наполненную черным вином, по поверхности которого плавали белые пузырьки.

В углу той же лавки пили два воина, два наемника с бандитскими лицами. Один был иберийцем. Другой, загорелый атлет, был похож на ливийца. Его щеки с мозолями от нащечников шлема, а также шея и руки, изборожденные шрамами, выдавали наемного воина, который с юных лет равнодушно сражался за своих нанимателей, переходя из одного города в другой.

– Я на службе у Сагунта, – говорил ливиец. – Эти торговцы платят лучше, чем торговцы Карфагена. Но поверь мне, хоть я и рад служить здешним жителям, они ввязались в опасное дело, решив сердить Ганнибала. Рим многого стоит, но Рим далеко, а этот львенок живет в нескольких днях пути отсюда. Ты бы видел его, видел с самого детства, как я, когда он сражался под началом своего отца Гамилькара. Он бегает так же быстро, как лошадь, одинаково хорошо умеет сражаться пешим и конным. Он ест то, что есть, или легко переносит голод, если нет ничего. Он одевается, как раб, а из дорогих вещей позволяет себе только хорошее оружие. Он спит на земле, и часто на рассвете отец находил его спящим среди отдыхающих часовых. Он не хочет, чтобы ему доставляли сведения о противниках: ему нужно все увидеть своими глазами, поговорить с врагами, чтобы тщательно изучить их слабые стороны. Много раз Гасдрубал[84], муж его сестры, удивлялся, вдруг увидев в своей палатке старого нищего, и громко смеялся, глядя, как Ганнибал срывает с себя парик и лохмотья, в которых провел несколько часов среди врагов.

Актеон поспешно вышел из винной лавки, увидев, что Ранто передала кувшины из-под молока рабу, который увез их в своей повозке, а сама собралась возвращаться в поместье Сонники.

– Я пойду с тобой, малышка, – сказал грек. – Ты проводишь меня к дому своей госпожи.

Солнце клонилось к закату. Вечерняя заря золотила листву деревьев, а листьям виноградных лоз придавала янтарную прозрачность. По сельским дорогам звенели колокольчики стад, слышались скрип повозок и убаюкивающее пение поселян.

Когда грек приблизился к вилле Сонники, то подумал, что здесь различных построек столько же, сколько домов в деревенском поселении. Прежде всего он миновал жилища рабов, в дверях которых крутился рой голых ребятишек с большим животом и выступающим, как бутон, пупком. Затем – конюшни, из которых шел теплый пар и слышалось ржание лошадей. Вот сараи, житницы, дом управляющего, темницы для непокорных рабов, голубятня в виде высокой башни из кирпича, вокруг которой трепетало облако белых крыльев с непрекращающимся воркованием. Вот большие соломенные хижины, служащие жилищем для сотен кур. А среди этих построек красовалась вилла отдохновения, жилище Сонники, о котором говорили с удивлением даже среди самых отдаленных городов Кельтиберии. Вилла была окружена кипарисами и лаврами, огорожена стенами, покрытыми вьющимися виноградными лозами, и среди целой массы листвы выделялись лишь стены здания розового цвета с колоннадами и фризами из голубого мрамора, а также терраса, украшенная раскрашенными статуями, чьи эмалевые глаза сверкали на солнце, как драгоценные камни.

Актеон был молчалив и сосредоточен. Вот уже полчаса Ранто говорила с ним, не получая ответа.

– Смотри, иностранец. Все поля вокруг, насколько хватает взгляда, принадлежат Соннике. И ты только подумай, сколько кур. Почти все яйца, которые съедаются в городе, появляются здесь.

Актеон не обращал внимания на замечания пастушки, но когда она постучала в ворота сада, и в ответ на звон колокольчика раздался лай собак и странный крик невидимых птиц, грек неожиданно ударил себя по лбу, как бы сделав, наконец, открытие.

– Я же знаю, кто это, – сказал он, точно пробуждаясь ото сна.

– Кто? – изумленно спросила Ранто.

– Никто, – буркнул грек в ответ, боясь, что сказал слишком много.

Но он внутренне ликовал от своего открытия. Вспоминая слова ливийского наемника в винной лавке, Актеон припомнил и загадочную фигуру кельтиберского пастуха. И внезапно пришло озарение.

Теперь он знал, кем был пастух. Не зря же глаза этого незнакомца с первой минуты произвели на Актеона такое впечатление – глаза, которые нисколько не изменились за минувшие годы. Эти глаза он видел много раз в детстве, когда отец сражался вместе с Гамилькаром в Сицилии, а сам Актеон воспитывался в Карфагене.

Пастухом был Ганнибал.

Глава III. Танцовщицы из Гадеса

Сонника проснулась спустя два часа после полудня, но не спешила вставать. Косые лучи солнца пробивались между золочеными прутьями окна, увитыми листвой виноградных лоз. Солнечный свет озарял колонны розового мрамора, украшающие двери, и яркий лепной гипс, который служил рамой сценам Олимпийских игр, ставших темой росписей на стене.

Гречанка скинула на пол покров из белого себатисского[85] льна и оглядела себя до кончиков розовых ступней. На ней не было даже рубашки, поэтому ничто не мешало Соннике убедиться в силе собственной красоты. Роскошные волосы шелковистыми волнами спускались, облекая тело, словно царственные одежды, доходящие до колен. Проснувшись, бывшая куртизанка любовалась собой и даже восхищалась, что стало результатом восхвалений, которые она прежде слышала от афинских деятелей искусств.

Она была все еще молода и красива. Все еще могла заставить мужчин дрожать от волнения, как случалось в прежние времена, когда она по окончании банкета представала обнаженной на столе, как Фрина[86].

Сонника провела ладонями по своей шее и далее вниз по всему телу: по груди, талии, сильным бедрам и ногам. Гармоничную ровность этих ног азиатские купцы, прежде посещавшие ее дом в Афинах, сравнивали с хоботом слона… Ну что ж, купцы – не поэты и не мастера подбирать метафоры.

Любовь пролила на это тело свои огненные потоки, не поглотив его. Сонника жила среди этого пламени холодной, бесчувственной и белой, как мраморная статуя под лучами солнца. И, продолжая выглядеть молодо, свежо, почти как девушка, она улыбалась, довольная собой, довольная жизнью.

– Одация! Одация!

На звук голоса госпожи вошла