Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 20

Когда пыл любовной страсти был удовлетворен, Бомаро снова стал совершать плавания, уверенный в успехе своей торговли и желающий преумножить то состояние, которым так умело распоряжалась Сонника. Последняя же окружила себя свитой из юношей, с которыми обращалась как госпожа. Греческая молодежь, родившаяся в Сагунте, следовала за ней, чтобы изучать вкусы и привычки Афин, недосягаемого рая. Злые языки города называли жену Бомаро «куртизанка Сонника», но народ, которому она помогала, и мелкие торговцы, которым она никогда не отказывала в поддержке, величали ее «богачка Сонника». Они готовы были подраться с теми, кто плохо отзывался о ней.

Однажды зимой, после четырех лет супружества, Бомаро погиб во время кораблекрушения возле Геркулесовых Столпов, а Сонника оказалась собственницей громадного состояния и почти госпожой всего города. Она освободила рабов в память о несчастном мореплавателе, отправила щедрые пожертвования во все сагунтские храмы, воздвигла в Акрополе мавзолей памяти Бомаро, выписав для этого резчиков мрамора из Афин. Благодаря ее щедрости ей прощали ее происхождение, и в конце концов она достигла того, что город строгих нравов примирился с ее жизнью, веселой и свободной, которая являлась возрождением афинских нравов среди иберийской сдержанности.

После вдовьего траура она давала пиры в своем загородном доме, которые длились до рассвета. Она привезла из Аттики знаменитых флейтисток, которые под звуки своих инструментов приводили в неистовство сагунтскую молодежь. Ее корабли часто отправлялись в плавание с единственной торговой миссией – чтобы капитан судна выторговал ей редкие духи из Азии, ткани из Египта и причудливые украшения из Карфагена. Ее слава распространилась так далеко вглубь материка, что некоторые царьки Кельтиберии приезжали в Сагунто, желая познакомиться с этой удивительной женщиной, мудрой, как жрец, и красивой, как богиня. Греки восхищались ею, наблюдая, как благодаря Соннике растет влияние их культуры на примитивных сагунтцев, которые хвалили ее за бескорыстие.

И так она жила, не впуская в свой дом других женщин, кроме рабынь, флейтисток и танцовщиц, окруженная мужчинами, которые ее желали, но не отдаваясь никому из них. Порой она позволяла себе открыть перед ними свою душу в умопомрачительной откровенности, но никогда не допускала до своего царственного тела и всегда думала об Афинах, этом просвещенном городе, который хранил ее прошлое, и нравы которого она стремилась воссоздать здесь.

Философ Эуфобий, дойдя до этого места своего рассказа, стал доказывать чистоту Сонники. Наперекор тому, что говорили гречанки торгового квартала, у Сонники не было любовников. Не было! Это утверждал он, Эуфобий, у которого был самый злой язык в городе!

Иногда она чувствовала симпатию к некоторым из гостей своего дома. Алорко, сын одного кельтиберского царька, который живет в Сагунте и часто посещает ее, произвел на нее известное впечатление своей мужественной красотой и дикой неукротимостью сына гор. Но в решительный момент Сонника отступила, словно боясь унизиться слиянием с варварской нацией. Воспоминание об Аттике всецело владело ее воображением. Если бы она оказалась любима каким-нибудь молодым афинянином, прекрасным, как Алкивиад[83], поющим стихи, ваяющим статуи и проявляющим ловкость и талант, достойные Олимпийских игр, то тогда, возможно, она упала бы в его объятия. Но ее целомудрие продолжало сохраняться среди высокомерных кельтиберов, которые на всех празднествах появлялись верхом на коне и с мечом на боку, а также среди изнеженных сыновей коммерсантов, завитых, употребляющих благовония и гладящих по щеке маленьких рабов.

– Ты, афинянин, должен представиться Соннике, – продолжал философ: – она примет тебя хорошо… Положим, ты уже не юноша, – добавил он, насмешливо улыбаясь, – у тебя седеет борода, но от твоей фигуры веет надменностью царя из «Илиады», а на челе лежит печать чего-то, напоминающего величие Сократа. И кто знает, не станешь ли ты наследником богатств Бомаро? Если это случится, не забудь бедного философа; я удовольствуюсь бурдюком лауронского вина за то, что теперь ты обрекаешь меня на жажду.

И Эуфобий засмеялся, похлопывая Актеона по плечу.

– Я приглашен нынешним вечером на пир Сонники, – сказал грек.

– Ты тоже?.. Мы там встретимся. То есть я-то не приглашен, но вхожу туда с таким же правом, как домашняя собака.

Философ увидел, как почтенный Алько, всегда ратующий за мир, спускается из Акрополя на Форум.

– Это один из немногих достойных людей, которые здесь есть. Он взывает к моей добродетели, советует мне забыть о философии, найти другой заработок, если в учителя меня не берут, но… кроме того, он всегда угощает меня вином. До вечера, иностранец.

И Эуфобий побежал к Алько, который, опираясь на длинную палку, с доброй улыбкой наблюдал за приближением философа.

Актеон, оставшись снова один, стал бродить по центру рынка, как вдруг услышал за своей спиной юный голос, зовущий грека по имени. Это Ранто сидела на земле среди уже пустых молочных кувшинов и продавала свои последние сыры. Рядом с ней на корточках сидел юный гончар. Они ели сухие хлебцы со свежим сочным луком и, заботливо пододвигая друг к другу кусочки, громко смеялись. Пастушка предложила Актеону кусок сыра и булочку, и грек согласился, уступив требованию своего голодного желудка. Кажется, сама Судьба распорядилась, чтобы он получал средства к поддержанию телесных сил в Сагунто из женских рук. С тех пор, как он сошел на берег, ему уже дважды оказывали помощь женщины.

Сидя между юной Ранто и ее юным приятелем, грек наблюдал, как мало-помалу пустеет рынок. Пастухи гнали свои стада к морским воротам. Кельтиберские вожди, посадив своих жен позади, на круп лошади, мчались галопом, желая поскорее очутиться в своих горных деревнях. Пустые телеги лениво катились по направлению к сагунтским селениям.

Актеон снова заметил под сводами портиков кельтиберского пастуха, который переходил от одной группы к другой, словно простак и деревенщина, интересующийся каждым разговором. Проходя мимо Актеона, пастух взглянул на него тем загадочным взглядом, который пробудил в греке неопределенное воспоминание.

В это время юный гончар вдруг вскочил и бросился бежать, скрывшись за колоннами Форума.

– Это он заметил своего отца, – спокойно пояснила Ранто. – Вон идет Мокс, спускается из Акрополя.

Актеон вышел навстречу лучнику.

– Одного моего слова было достаточно, – сказал Мокс, – чтобы Сенат согласился принять тебя на службу. Городу скоро понадобятся такие умелые воины, как ты. Этим утром старейшины были немного встревожены. Они боятся Ганнибала, этого волчонка, сына Гамилькара. Сейчас волчонок рыщет вокруг карфагенян и не может