Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 65

– Эй, чего надобно?

– Я пришел научить доброй христианской жизни тебя и твой народ демонопоклонников, – ответил он – и ох, как же пахнуло холодом от его голоса.

– Мы сами поучим тебя хорошим манерам, – крикнул я. – Нас много, а ты всего один.

– И одного достаточно, – откликнулся он. – Ибо со мной Бог и холодный металл.

Он поднял копье и продолжал наступать – не быстрее и не медленнее, чем раньше.

– Стоять! – крикнул я, поднимая свое оружие. Меня учили, что в умелых и проворных руках посох отразит и копье. – Стоять, я сказал!

Он чуть припал к холке и чуть пришпорил коня пятками. Неповоротливое животное перешло на тяжелую трусцу. Уже через миг большие копыта застучали по мосту, а острие копья надвигалось на меня. Я сжал посох в обеих руках, ожидая точного момента, чтобы вскинуть руки и отбить копье. Затем один выпад между ног коня и…

Сейчас!

Я ловко поднял посох, точно как надо, но человек в металле оказался слишком силен. И его копье вошло мне в живот, глубоко, и вышло из спины. Это было больно, быть пронзенным, но не так больно, как я ожидал. Я не лишился сознания. Даже не вскрикнул. Просто… удивился.

Всадник потянул за поводья и попятился назад, аккуратно выдергивая копье. Вот когда стало больно! И сам вид того, как вскинулось острие в моей крови, в ошметках моих кишок. На самом деле больше ранила сама мысль. Мысль о том, что меня пронзили, насадили, пропороли. Больнее всего было от мысли.

Я отступил – и нога не нашла опоры.

Тщетно я старался удержать равновесие: было уже поздно. В ушах зашумел ветер, и я рухнул с мокрым шлепком в мелкий ручей под мостом. Я смотрел вверх. Глядя на меня из прорезей шлема, всадник хохотал так, что едва не выпал из седла. И все еще хохотал, когда развернул коня и продолжил путь через мост.

Я пытался сдвинуть ноги, но они меня больше не слушались. Я решил, что сломал спину в падении.

Мой народ не мог меня винить. Я сделал все, что в моих силах, чтобы остановить захватчика. Затем я подумал: «Нет, я мог бы сбежать и всех предупредить. А теперь он застанет их врасплох». Только тогда я расплакался. Вся моя смелость была впустую, а трусость могла бы стать какой-никакой защитой, пускай и ненадежной.

Вода омывала мое полупогруженное тело. Сквозь слезы я наблюдал, как солнце пляшет на поверхности, словно скачущий огонь, и сказал сам себе очень тихо:

– Коль я вновь вернусь на Землю, вернусь сильным, как тот всадник.

И с улыбкой на лице от этой мысли я умер.

Вернулся я в южной Франции, у испанской границы. Конечно, я все позабыл о прошлой жизни. Или нет? Меня чем-то невероятно волновали шествия вооруженных всадников, а когда я увидел знак креста, меня омыло странное чувство – благоговение с примесью страха и, быть может, каплей ненависти.

Однажды на параде я видел на конях высоких церковных сановников, разряженных в дорогую одежду и драгоценности, и подумал: «Однажды я буду таким же».

У моих родителей были дом и земли, но управляли ими смотрители и слуги. Отец занимался трудами и исследованиями в комнатушке в большом доме, писал до самого утра при свечном свете и читал древние свитки на греческом и латыни. С ним было непросто общаться, но однажды я все-таки пришел к нему (тогда я был совсем юн) и заявил, что желаю стать священником.

Ответил он не сразу, все еще восседая на резном стуле, с одной рукой на восьмиугольном деревянном столе с мозаикой, а другую свесив так, что пальцы касались ковра, – а я стоял перед ним, лишенный дара речи. Наконец он медленно покачал головой, словно от бесконечной усталости.

– Думаешь, я растил тебя столько лет, только чтобы отдать Папе Римскому? – резко спросил он, и его длинные, тонкие пальцы ученого сжались в кулаки.

– А что в том дурного? – спросил я.

– Я тебе покажу, – ответил он уже мягче, без прежнего гнева.

И он показал, что переводил из древних свитков на латыни и греческом, показал цитаты из Библии, цитаты из Иосифа, один пыльный свиток за другим, пока у меня все не поплыло перед глазами и не пошла кругом голова.

– Видишь? – повторял он с надеждой. – Видишь?

Наконец я не сдержался и воскликнул:

– Нет, не вижу! Не понимаю!

– Но ведь все так ясно, – ответил отец, не сводя с меня больших, темных, запавших очей. – Папа Римский – Антихрист. Католическая церковь несет слово не Иисуса, а дьявола.

На миг не мог найти слов, а потом крикнул:

– Нет! Нет! Я не стану слушать! – и выбежал из кабинета. Так я впервые узнал, что мой отец – еретик.

Больше он не заговаривал со мной о религии и редко – о чем-либо другом. Это моя сестра, двумя годами младше меня, с того дня стала его вечной спутницей, стала носить мужское платье и воспитывалась, как мальчик, – и я понял, что она заняла мое место при отце, что раньше он хотел отдать дом и земли мне, чтобы самому продолжать свой дьявольский труд и копаться в старинных книгах и свитках, но теперь все, все отойдет ей одной.

Когда он лежал на смертном одре, это ее, а не меня, призвал он к себе, покуда я стоял перед закрытой дверью и прислушивался к их разговору. И когда он умер, это она надела изумрудное кольцо и широкий зеленый плащ и каждый день уходила в комнатушку, чтобы трудиться за полночь за закрытыми дверьми. В юности мы были так близки, играли в полях в рыцаря и его прекрасную даму, даже в возлюбленных. (Поцелуй сестры слаще всех, ведь он запретен.) А теперь все было кончено. Меж нами, словно проклятие, выросли запертая дверь и кипы древних манускриптов.

Я отправился к деревенскому священнику и рассказал ему все – и о дьявольской работе отца и сестры, и о своем желании принять сан. В своих мыслях я на самом деле помогал ей, словно вызывал доктора к больному, и еще в своих мыслях я мечтал о грамотности, чтобы читать на латыни и греческом, как сестра, чтобы стать тем мудрым ребенком, которого хотел отец.

Ангел насмешливо рассмеялся и тихо произнес:

– И это все?

Нет, нет, не все. Быть может, быть может, задумывался я ненадолго и о доме с землями: что без нее все будет моим.

Не знаю, как она прознала о моем поступке, но она прознала. Она не разгневалась, только лихорадочней отдалась трудам и древним свиткам в чертовой комнатушке. А мне лишь сказала:

– Если меня заберут, брат мой, спрячь от