Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 66

Я дал ей слово. Я никогда не мог отказать ей в лицо.

И однажды ночью, когда разверзлись хляби небесные и ветер вопил над крышами, за ней наконец пришли. Я был в верхнем зале, припал лбом к неровному зеленоватому стеклу в окне над передней дверью, чувствуя прохладу, как тут услышал вдали стук телеги на мостовой.

Они подошли к двери.

Они постучали большим железным дверным молотком.

Сестра сошла их впустить, успев к двери раньше всех слуг, словно сам дьявол подсказал ей, кого они ищут. Она ушла с ними, не сказав ни слова, и я слышал рокот телеги, пока ее шум не затонул в шипении дождя.

Тогда я отправился в комнатушку, где были спрятаны все древние свитки на греческом и латыни, и один за другим сжег их в большом камине под гобеленом, на котором единорог припадает на колени пред Древом Познания. Да, все до одного – даже большую книгу, начатую отцом и продолженную сестрой.

И лег спать, хотя мне не спалось.

Церковь отплатила мне добром. Отцы приняли меня и учили греческому, и латыни, и Библии, и покорности. Взамен я усердно трудился во имя Церкви до конца своей жизни. У меня выявилось чутье на еретиков, и тогда моей работой стал их поиск. В те времена в нашем краю хватало лжехристиан, говоривших, будто мы рождаемся вновь и вновь и будто подчиняться следует не Папе Римскому, а духу Христову в сердце. Не счесть, скольких я вернул в лоно церкви – доводами ли, молитвами ли, а если не помогало ничего, то и пытками. Но многие ускользнули от меня, умерши во грехе, а кое-кто оказался смелее любого известного мне христианина и умирал с улыбкой на устах, проклиная меня своим прощением. Те, что улыбались, не давали мне спать по ночам больше тех, что кричали и молили. Вновь и вновь они твердили на последнем издыхании: «Мы не боимся того, кто может причинить вред лишь телу». Я пил больше доброго вина, чем худший раб греха, но никто меня за это не укорял. Больше того, пили все мои собратья по охоте на еретиков, а кое-кто во хмелю не раз нарушал обет целомудрия.

В возрасте пятидесяти лет я жаждал смерти, даже молил о смерти, но Господь не прислушивается к таким просьбам, и я все жил, жил и жил, словно спирт в крови уберегал меня от тлена.

Я все чаще и чаще вспоминал о сестре. Больше я ее не видел. Не знал, жива она или мертва, хотя раз до меня дошел слух, будто она скончалась в женском монастыре, все еще верная своей дьявольской ереси. Я не мог спросить о ней своих руководителей и, по правде говоря, сам предпочитал не ведать о ее участи, какой бы та ни была.

В семьдесят или в восемьдесят я наконец оказался на смертном одре, в окружении морщинистых соратников в темных балахонах, чьи лица казались тенями в свечном свете? Не знаю. Я уже не считал годы или даже дни.

Все знали, что я умираю, но старались подбодрить словами о том, чем мы займемся, когда я снова «встану на ноги». Затем явился епископ, чтобы отпустить мои грехи, и на том вся жизнерадостная ложь закончилась. Это была честь – посещение самого епископа, и мои дряхлые друзья с важным видом кивали друг другу. Я отдал за Церковь жизнь, и теперь обрету награду.

Но прежде, чем он приступил, я приподнялся на локте и прохрипел:

– Стойте! Не потерплю! Никакого прощения мне!

– Что? – вскричал изумленный епископ. – Но тогда ты будешь проклят на вечные муки!

– Да будет так! – прошелестел я. – Но ни вы, ни Церковь не можете даровать мне прощения!

– Почему? – потребовал ответа епископ, чье лицо пошло пятнами от гнева.

– Это вы меня и прокляли! – воскликнул я и упал на подушку. Как будто издалека я слышал, как епископ продолжает обряд, но теперь уж был бессилен его остановить или даже заговорить.

– Я проклят, – шептал я сам себе. – Проклят. Проклят. Проклят.

– Эй, не казни себя только из-за того, что у тебя не встал, – сказала Мари, поднимая голову после того, как без толку сосала мой член – вялый, безнадежный, бессильный член.

За окном, на Монмартре, шел дождь, но ночной народ еще гулял по улицам, перекрикивался, смеялся и делал вид, что веселится, и аккордеон в кабаре «Проворный кролик»[55] играл неуклюжий вальс. Я потянулся к тумбочке и налил себе выпить.

– Трахаться это не поможет, – заметила Мари. – Собственно, это и есть твое проклятие, если спросишь меня.

Не поведя и бровью, я выпил залпом.

– Эй, друг мой, – сказала она. – А ты никогда не был монахом?

– Ни черта! – отрезал я. – А что, похож?

– Много пьешь и не можешь заниматься любовью. Ну чистый монах, разве нет?

– Я родился второразрядным пианистом, – прорычал я. – Это все, чем я был, и все, чем я буду.

– Любовник из тебя никудышный, друг мой, – сказала она, сев на краю кровати и потянувшись за кальсонами, – но мне нравится, как ты играешь и что за песни поешь. В них говорится правда о нашем сральнике, где мы все живем, к тому же люди платят за них звонкой монетой. Вот что самое главное, если спросишь меня.

– Я проклят, – повторил я. – Лучше бы я умер.

– Опять завел свою шарманку? Слушай, ты обещал, что больше не будешь пытаться наложить на себя руки, так?

– Так.

– Пообещай опять.

– Я не буду накладывать на себя руки, – хмуро проговорил я. – Так сколько я тебе должен?

– Послушай, друг мой. Забудь. Ничего за ничего, правильно? Мы с тобой так давно дружим, что почти как брат и сестра, а? Свои люди.

– Брат и сестра? Чушь. Будь ты моей сестрой, я бы не дал тебе торговать телом на улице.

– Откуда знаешь, друг мой? Братья не всегда хорошо обращаются с сестрами. А теперь помоги затянуть корсет, как хороший брат. А потом проводишь меня до вокзала Сен-Лазар. Мне надо успеть на поезд.

– До самого вокзала? Под дождем? Черт!

– Тебе же на пользу, мой пьяный братец. Протрезвеешь.

– А, к черту. Ладно. Мне насрать!

Она стояла перед зеркалом, надевая на шею маленькое серебряное распятье.

– На кой черт тебе эта ерунда? – спросил я в поиске штанов.

– Я знаю, от чего мне польза, – ответила она, пожав плечами.

Когда мы наконец оделись и спустились по крутым ступенькам, стараясь не угодить под копыта и колеса лошадей и экипажей, я спросил Мари:

– И куда ты собираешься на поезде?

– В гости, – ответила она просто, вцепившись в мою руку, чтобы удержаться, хотя, знает бог, мне бы и самому не помешало за что-нибудь держаться.

– В гости?

– К