Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 63

Вы думаете об этом сейчас? Снова мелькает картина перед глазами? Если да, присмотритесь теперь хорошенько. Изучите, будто это произведение искусства. Задумайтесь, будто это слова великого учителя. Ведь это единственное во вселенной, что вы создаете только для себя, а не чтобы впечатлить других или заслужить одобрение церкви, правительства, «респектабельного общества». Вполне может быть, что это единственная дверь, которая позволит войти в истинного себя.

Почему вы сдерживаетесь? Разве вы не называли Сократа пугающе мудрым за то, что он взял своим девизом «Познай себя»? Ну же. Давайте войдем. «Это не так-то просто», – скажете вы. И вы правы. Что-то мешает. Выразимся поэтичнее. Путь преграждает ангел, причем с пылающим мечом. Он там уже давно, но никогда не устает. Ангелам не нужен сон. Если хотите пройти, придется его обмануть или одурманить.

Своего я решил одурманить.

Пошел в «Файв энд Тен» в местном торговом центре и купил самые обычные семена цветов. Толкала их католичка средних лет, в отделе «Сад и огород».

Кажется, ее звали Ева.

Дома я взял молоток и растолок семена в порошок. В пакетиках, чтобы порошок не разлетелся. Пришлось много раз просеять их через чайное ситечко, пока я не остался доволен. Потом я размазал порошок по клубничному мороженому.

Ангел у меня в голове коснулся меня страхом, встал между мной и мороженым, но я знал по Библии, что если сразиться с ангелом и победить, то награда может быть огромной – и все равно все съел. А растолченные семена были на вкус как опилки.

Потом я поднялся к себе в спальню, где уже приготовил свою двухъярусную кровать. Рядом с ней – диктофон, на который я записал, как много раз начитываю о первом бардо из «Тибетской книги мертвых» в переводе Тимоти Лири. Это глава о смерти эго. Если помните, тогда «Книга мертвых» была в моде.

Я лег на нижнюю кровать.

Оттуда я видел на потолке, внизу верхней кровати, индийскую гипнографию, которую приклеил скотчем еще несколько месяцев назад, когда сглаживал зубную боль с помощью гипноза. Как видите, все уже «запрограммировано». А я уже говорил, что когда-то был компьютерным программистом в IBM?

Я включил диктофон, расслабился, слушая, как нудит мой собственный скучный голос, и ждал, когда что-нибудь случится. (Раньше я уже «триповал», но с такой продуманной подготовкой – никогда.) Немного погодя кое-что произошло. Меня стало тошнить.

Я побежал вниз, в туалет, присел перед унитазом – и меня стошнило раз, два, три раза. Но было не так неприятно, как обычно. Было здорово. Больше чем здорово. Я был в экстазе. Я выташнивал все свое тело, не сдерживаясь. Это был оргазм – или, по крайней мере, то, чем может быть хороший оргазм, когда к тебе никто не вламывается и никто не говорит: «Тс-с, а то услышат».

Так я и понял, что я под кайфом.

К тому же изменилось освещение. Ну, знаете, такое, «бело-синеватое», будто все под водой в ясный день. И на всех отполированных поверхностях безмолвно танцевали язычки огня.

Я снова прилег.

Диктофон все еще бормотал.

Боже, какой я был напыщенный и глупый на пленке!

Но я все-таки решил сотрудничать со своей второй, идиотской половиной, которая устроила весь этот хитроумный фарс. Ну, почему бы и нет?

Я смотрел на гипнографию надо мной, на точку посередине, на которой надо было сосредоточиться, и голос на диктофоне произнес «Смерть Эго». Больше я как будто ничего не мог расслышать. «Смерть Эго. Смерть Эго. Смерть Эго».

А потом только: «Смерть. Смерть. Смерть. Смерть».

– Господи, – подумал я в секундном ужасе. – Это ловушка!

Теперь ангел хохотал, но он стал мрачным, и огромным, и чудовищным, и я понял, что ангелы и дьяволы – это на самом деле одно и то же. Ангелы – если ты на их стороне, и дьяволы – если ты против них.

Я вскочил, весь взмокший от пота, и начал срывать с себя одежду, пока не остался голым посреди комнаты, запыхавшись и облизывая соленые губы. Со мной будто заговорили корешки книг в шкафу – и говорили они только о смерти.

Я схватился за член. Он был твердым.

Пока я за него держался, чувствовал себя в безопасности.

Я снова лег на нижнюю кровать, медленно наяривая Старого Бойца натренированной рукой.

Я смотрел на гипнографию. Время от времени она местами пропадала, словно то выпадала из реальности, то возвращалась на место. Голосу на диктофоне надо подчиняться! Голос на диктофоне – это глас моего ангела, а то и Божий.

– Смерть, – произносил напыщенный голос с полной уверенностью. – Смерть. Смерть.

И тогда я вспомнил свою любимую фантазию для мастурбации. Фантазия тут же закрепилась, и я уже не видел гипнографию, не слышал голос, твердящий «Смерть». Я вернулся в реальность кровати в своей комнате, чтобы схватить черную свечку, которую планировал сжечь попозже, ночью. Я дико уставился на нее, пока в моем сознании попеременно мигали то комната, где был я, то какая-то другая. Ангел пытался меня удержать (не с заботой ли он положил мне на руку свою когтистую лапу?). Но я его стряхнул – и выпал из Америки двадцатого века… куда? И когда?

Вдруг мою голову переполнил немецкий язык. Я была немкой. Я была в Германии.

И со мной в комнате были другие мужчины и женщины. Я слышала, как они кричат, и смеются, и возятся. Чувствовала вонь давно немытых, вспотевших тел. Было жарко, сыро, душно, смрадно от чадящих на стенах факелов, что отбрасывали пляшущие тени на массу голых и полураздетых тел, корчившихся вокруг.

И вот меня взял второй, потом третий.

И боже, как было хорошо!

И наконец пришел Великий.

Великий был мужчиной в звериной шкуре.

Или это дух зверя лишь носил плоть человека?

– Мой господин, – прошептала я ему.

С диким ревом, наполовину с бешенством, а наполовину с нежностью он швырнул меня на утоптанный земляной пол хижины и вошел в меня, и было больно, но хорошо. Благодаря дурману в крови было хорошо. Великий был таким большим, что чуть не разорвал меня членом пополам, но мне все равно было хорошо.

Потом настало утро, и я ушла от хижины, все еще голая, плясала без цели, без ритма через высокие заросли, мокрые от росы. Только-только поднималось солнце. На осенних деревьях пели птицы. Со мной никого не было. Я пришла в ковен одна. И одна ушла. Брак – это для христиан, а не для тех, кто помнит Старую Религию, не для девушки, что есть жена Бога либо жена всех – или никого. Поднимаясь в холм, я пела песню против брака.

С холма я взглянула на деревню