Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 39

Но где он научился убивать других людей – в своих снах, полных гнева и скорби, или наяву, у чужаков? На своем ли языке он говорит – или на языке капитана Дэвидсона? То, что растет от корня его страдания и выражает его измененное существо, на самом деле может оказаться заразой, чужеземной чумой, которая не обновит его расу, а уничтожит.

Не в духе Раджа Любова было думать: «А что я могу сделать?» Характер и подготовка предрасполагали его не лезть в чужое дело. Его работой было только узнавать, что это за дело, а склонностью – не мешать. Он предпочитал просвещаться, а не просвещать; искать факты, а не Истину. Но даже если человек далек от проповедничества – если только не делать вид, что у него нет чувств, – порой он встает перед выбором между решимостью и отрешением. «Что делают они?» вдруг переходит в «Что делаем мы?», а потом и в «Что должен сделать я?».

О том, что теперь на этой развилке оказался он, Любов знал, но не знал четко, почему, или какие у него есть альтернативы.

Сейчас он не мог повысить шансы атшеан на выживание; Лепеннон, Ор и ансибль уже сделали больше, чем он надеялся увидеть в жизни. Каждое сообщение Администрации на Земле было недвусмысленным, и полковник Донг подчинялся приказам – несмотря на требование кое-кого из штата и бригадиров закрыть на них глаза. Он был верным служакой; к тому же «Шеклтон» еще вернется, чтобы проверить и доложить о выполнении приказов. Отчеты что-то значили – теперь, когда ансибль, эта machina ex machina[25], помешала старой уютной колониальной автономии; теперь, когда ты нес ответ при своей жизни. Больше не было 54-летнего пространства для ошибки. Теперь правила подлежали изменениям. Решение Лиги Мира могло в одночасье ограничить всю колонию только одним островом, или запретить вырубать деревья, или потребовать убивать больше местных – тут не угадаешь. Как устроена Лига и к какой политике стремилась, оставалось только догадываться по директивам Администрации. Донг заволновался из-за этого нового, непредсказуемого будущего, но Любов им наслаждался. Разнообразие – это жизнь, а где жизнь, там и надежда, – вот к чему сводился его девиз, пусть и скромный.

Колонисты оставили в покое атшеан, а те оставили в покое колонистов. Здоровое положение, при котором никто никого не беспокоит без нужды. Беспокоить мог только страх.

На текущий момент атшеане могли относиться к колонистам с подозрением и еще жгучей обидой, но не страхом. И панику, вспыхнувшую в Центрвилле после новостей о резне в лагере «Смит», больше ничто не подпитывало. С тех пор ни один атшеанин не проявил агрессии; после освобождения рабов все сущи уползли в свои леса, где уже не было постоянного раздражителя – ксенофобии. Колонисты наконец выдохнули с облегчением.

Если бы Любов сообщил, что видел в Тунтаре Селвера, Донг и остальные бы переполошились. Могли бы потребовать изловить Селвера и судить. Колониальный устав запрещал судить члена одного планетного общества по законам другого, но для трибунала различий не существовало. Они могли осудить и расстрелять Селвера. Вызвав Дэвидсона с Новой Явы для дачи показаний. «Нет уж», – подумал Любов, и больше у него этого и в мыслях не было. А значит, он совершил свой выбор, даже этого не заметив.

На следующий день Любов сдал короткий доклад. В нем говорилось, что в Тунтаре все как обычно, ему не отказали в приглашении и не угрожали. Успокаивающий доклад – и самый неверный в карьере Любова. В нем опускалось все самое важное: отсутствие старейшины, отказ Тубаба здороваться, огромное число чужаков, выражение молодой охотницы, присутствие Селвера… Конечно, последнее умолчание было сознательным, но в остальном, казалось ему, доклад не отходит от фактов; он всего лишь исключил субъективные впечатления, как и положено хорошему ученому. Писал он отчет, мучаясь от ужасной головной боли, а когда сдавал – и того сильнее.

Той ночью он видел много снов, но наутро их не помнил. На вторую ночь после визита в Тунтар он проснулся и под истерическое завывание сирен и грохот взрывов наконец увидел то, что отказывался видеть. Он единственный во всем Центрвилле не удивился. И в тот момент он знал, кто он: предатель.

Но даже тогда он смутно понимал, что это нападение атшеан. Это был просто ужас в ночи.

Его дом, отстоявший на ярд от остальных, обошли; может, защитили деревья вокруг, думал он, спеша на улицу. Но центр поселения пылал. Даже каменный куб штаба горел изнутри, как испорченная печь. Там находился ансибль – драгоценная связь. Пылали пожары и в стороне вертолетной площадки и летного поля. Откуда у них взрывчатка? Почему она сдетонировала одновременно? Горели все здания вдоль обеих сторон Главной улицы, построенные из дерева; треск стоял страшный. Любов бежал к огню. Путь преградила вода; сначала он принял ее за воду из шланга, потом понял, что это из трубопровода от реки Мененд бесполезно хлещет на землю, пока дома горят с отвратительным всасывающим ревом. Как им все это удалось? Была же охрана, в поле всегда дежурят патрули на джипах… Выстрелы: залпы, стрекот пулемета. Всюду вокруг Любова бежали маленькие фигурки, но он сам бежал и даже их не замечал. Поравнявшись с хостелом, увидел в дверном проеме девушку с мерцающим позади пламенем и свободной дорогой перед ней. Она застыла. Он крикнул ей, потом перебежал двор и, схватив за руки, оторвал от косяка, в который она панически вцепилась, оттащил силой, мягко приговаривая: «Идем, милая, идем». Тогда она наконец сдвинулась с места, но было поздно. Когда они переходили двор, фасад второго этажа, пылающего изнутри, медленно обрушился вперед, выдавленный балками провалившейся крыши. Обломки и черепица брызнули, как осколки снарядов; конец горящей балки опрокинул Любова на землю. Он упал ничком в озаренную огнем лужу грязи. Он не видел, как маленькая зеленая охотница прыгнула на девушку, стащила на землю и перерезала ей глотку. Он не видел ничего.

В ту ночь не пели песни. Были только вопли и тишина. Когда горели воздушные корабли, Селвер ликовал, и слезы выступили на глазах – но не слова на устах. Он отвернулся молча, с тяжело лежащим в руках огнеметом, и повел отряд обратно в город.

Каждый отряд с Запада и Севера возглавили бывшие рабы вроде него самого – те, кто служил у землянинов в Централе и знали дороги и дома в городе.

Большинство из тех, кто напал той ночью, еще