Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 40

никогда не видели города землянинов; многие не видели и землянина. Они пришли, потому что последовали за Селвером, потому что их гнал злой сон – и лишь Селвер мог научить, как с ним совладать. Были их сотни и сотни, мужчин и женщин; они поджидали в полной тишине, в дождливой мгле, по краям города, пока бывшие рабы, по двое-трое, делали то, что надо было сделать перед началом: пробили водопровод, перерезали провода, несущие свет от Генераторной, проникли в Арсенал. Первые смерти – охранников – настали бесшумно, от охотничьего оружия: петля, нож, стрела – мгновенно, во тьме. Динамит, украденный той же ночью с лесозаготовок в десяти милях к югу, они заложили в Арсенале, подвале штаба, а в других местах разожгли огонь; и вот тогда сработала тревога, тогда запылали пожары, тогда закончились ночь и тишина. Почти все раскаты грома и треск падающих деревьев – звуки стрельбы, – раздавались от оборонявшихся землянинов, ведь только бывшие рабы забрали и использовали оружие из Арсенала, а остальные по-прежнему орудовали копьями, ножами и луками. Но это динамит, заложенный и запаленный Резваном и остальными из рабских лесозаготавительных бараков, издал грохот громче всех грохотов, снес стены штаба, уничтожил ангары и корабли.

Той ночью в городе находилось около тысячи семисот землянинов, из них около пятисот – женщины; говорили, там все теперь женщины на планете, из-за чего Селвер с остальными и решили действовать, хоть добровольцы еще собирались. От четырехсот до пятисот мужчин и женщин пришли через лес на Встречу в Эндторе, а оттуда – к этому месту, к этой ночи.

Огонь пылал высоко, вонь гари и резни стояла ужасная.

Во рту Селвера пересохло, глотку саднило так, что он не мог говорить и тосковал хоть по одному глотку. Когда он вывел свой отряд на центральную тропу города, навстречу выбежал человек – огромный силуэт на фоне черного и ослепительного задымленного воздуха. Селвер поднял огнемет и потянул его язычок, хоть человек поскользнулся в грязи и упал на колени. Из ствола не вырвалась струя пламени – все истратилось на воздушные корабли, которые стояли вне ангара. Селвер выронил тяжелый аппарат. Землянин, мужчина, был не вооружен. Селвер пытался сказать: «Пусть убегает», – но его голос слишком ослаб, и, не успел он договорить, как двое – охотники с лугов Абтам, – подскочили с длинными ножами в руках. Большие голые руки цеплялись за воздух – и вяло упали. Большой труп лежал кулем на тропе. И таких было много, мертвых в центре бывшего города. Опускалась тишина, не считая треска пожаров.

Селвер приоткрыл рот и издал клич домой, завершая охоту; те, кто был с ним, громче и отчетливей подхватили его своим звонким фальцетом; отозвались другие голоса, близко и далеко в тумане, вони и обожженной пламенем ночной тьме. Вместо того чтобы сразу увести свой отряд из города, он дал сигнал идти без него, а сам отошел в сторону, к двору между тропой и зданием, что уже прогорело и рухнуло. Он переступил через мертвую землянинку, склонился над кем-то придавленным большой обугленной балкой. Он не видел лица, стертого грязью и тенью.

Так нечестно; так не нужно; ему не хотелось смотреть именно на этого среди множества мертвых. Не хотелось узнавать его во тьме. Он двинулся вслед за отрядом. Потом вернулся; с усилием поднял балку со спины Любова; присел, пропустив ладонь под тяжелую голову, чтобы казалось, что Любову мягче лежать, чтобы не пачкалось его лицо; и так остался на коленях, без движения.

Селвер не спал четыре дня и не видел снов еще дольше – уже и не знал сколько. Он действовал, говорил, странствовал, планировал, день и ночь с тех пор, как покинул Бротер со своими последователями из Кадаста. Переходил из города в город, обращаясь к лесному народу, сообщая им новое, пробуждая из сна в мир, устраивая то, что сделано сегодня ночью, – и говорил, без конца говорил и слушал, как говорят другие, не зная тишины, не зная одиночества. Его слушали, слышали и потом шли за ним, следовали новой тропой. Они взяли в руки огонь, которого страшились, совладали со злым сном, обрушили смерть, которой страшились, на врага. Все сделано, как говорил он. Все вышло, как говорил он. Дома и многие жилища землянинов сгорели, сгорели или уничтожены их воздушные корабли, похищено или уничтожено их оружие; мертвы их женщины. Догорали костры, ночь, задушенная дымом, становилась все темнее. Селвер ничего не видел дальше носа; взглянув на запад, гадал, долго ли до рассвета. Там, стоя на коленях среди мертвых, он думал: теперь это сон, злой сон. Я думал, что управляю им, а это он управлял мной.

Во сне губы Любова сдвинулись у его ладони; Селвер опустил взгляд и увидел, как открываются глаза мертвеца. В них отразился свет умирающих пожаров. Немного погодя он произнес имя Селвера.

– Любов, зачем ты остался? Я же предупреждал, чтобы этой ночью ты ушел из города – так говорил Селвер во сне – резко, будто злился на Любова.

– Ты в плену? – спросил Любов слабо, не поднимая головы, но таким обыденным голосом, что на миг Селвер понял: это не время сна, а время мира, ночь леса. – Или я?

– Ни ты, ни я; оба; откуда мне знать? Все двигатели и машины сожжены. Все женщины мертвы. Мужчин мы отпускали, если они убегали. Любов, почему ты не такой, как другие?

– Я такой же, как они. Человек. Как они. Как ты.

– Нет. Ты другой…

– Я как они. И ты тоже. Послушай, Селвер. Остановись. Ты должен остановиться и не убивать других. Ты должен вернуться… к своим… к своим корням.

– Когда твои уйдут, злой сон прекратится.

– Сейчас, – произнес Любов и попытался поднять голову, но ему перебило хребет. Он посмотрел на Селвера снизу вверх и открыл рот, чтобы заговорить. Его взгляд упал и всмотрелся в другое время, а губы остались приоткрытыми, немыми. В горле присвистнуло дыхание.

Селвера звали по имени, множество голосов где-то вдали, снова и снова.

– Я не могу остаться с тобой, Любов! – в слезах воскликнул Селвер, и, когда не услышал ответа, поднялся и пытался сбежать. Но бежать во тьме сна получалось только медленно, словно он брел по пояс в воде. Перед ним шагал Дух Ясеня, выше Любова или любого человека, высотой с дерево, не поворачиваясь к Селверу своей белой маской. Уходя, Селвер сказал Любову:

– Мы вернемся, – сказал он. – Я вернусь. Сейчас. Мы вернемся – сейчас. Обещаю тебе, Любов!

Но его друг, добрый друг, спасший его жизнь и предавший его сон, его друг Любов не ответил. Он шел в ночи где-то рядом с Селвером,