Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 38

Любов успел только под конец. Он помнил звуки; как бежал под жарким солнцем по Главной улице; пыль, клубок мужчин. Все могло продлиться не больше пяти минут – долгое время для смертельной драки. Когда появился Любов, Селвер ослеп от крови, уже стал игрушкой для Дэвидсона, и все-таки встал и надвигался опять – не в ярости берсерка, а с осознанным отчаянием. Он все нападал и нападал. Это Дэвидсон наконец испугался и впал в гнев из-за жуткого упорства; повалив Селвера ударом на землю, он занес свой сапог над его черепом, чтобы раздавить. Стоило ему сдвинуться, как в круг ворвался Любов. Он разнял драку (если у десяти-двенадцати зевак и была жажда крови, они ее уже утолили и встали на сторону Любова, когда он велел Дэвидсону убираться); и потом ненавидел Дэвидсона, и тот ненавидел его в ответ – того, кто встал между убийцей и его убийством.

Ведь если самоубийство убивает всех остальных, то убийца – себя; но ему это приходится делать снова, снова и снова.

Любов подобрал Селвера с земли – легкая ноша. Изувеченное лицо прижалось к рубашке, кровь пропитала ткань и попала на его кожу. Он забрал Селвера к себе домой, наложил шину на сломанную кисть, сделал с лицом, что смог, оставил переночевать у себя в постели, ночь за ночью пытался с ним говорить, пробиться через горе его траура и стыда. Все это, понятно, в нарушение правил.

Никто об этом не заговаривал. Да и не надо было. Любов сам знал, что лишился всякого уважения офицеров, если оно и было.

Он всегда старался не ссориться с начальством, возражал только против крайней жестокости к местным, убеждал, а не обвинял, сберегал остатки силы и влияния. Ему было не остановить эксплуатацию атшеан. Все оказалось куда хуже, чем ему казалось на подготовке, но здесь и сейчас он поделать ничего не мог. Какой-никакой эффект могли бы произвести его отчеты Администрации и комиссии по правам – но после обмена сообщениями длиной в 54 года; Земля могла даже решить, что колония на Атше – это ужасная ошибка. Лучше 54 года, чем никогда. А если бы он лишился благосклонности начальства, его отчеты цензурировали бы или отвергали, и надежды бы не осталось вовсе.

Но теперь, в гневе, он наплевал на свою стратегию. К черту всех, если им так хочется считать заботу о друге оскорблением Матушки-Земли и предательством колонии. Если бы его окрестили «любителем сущей», он бы уже не помог атшеанам; но у него не получалось поставить некое общее благо выше нужды Селвера. Нельзя спасти народ, предав друга. Дэвидсон, удивительно обозленный мелким ущербом в драке и заступничеством Любова, на каждом углу клялся добить суща-бунтаря; наверняка так бы и сделал, если бы представился случай. Любов две недели не отходил от Селвера ни на минуту, а потом увез его из Централа и высадил в поселении на западном побережье, Бротере, где у того была родня.

За помощь беглым рабам наказания не предусматривалось, ведь атшеане не были рабами официально, только по факту: были они Добровольной автохтонной рабочей силой. Любову даже выговор не сделали. Но впредь обычные офицеры окончательно перестали ему доверять; даже его коллеги в корпусе специалистов – экзобиолог, координаторы сельского и лесного хозяйства, экологи, – по-своему дали ему понять, что он вел себя нелогично, идеалистично или глупо.

– А ты думал, у нас тут пикник? – резко вопрошал Госс.

– Нет, я не думал, что тут хренов пикник, – угрюмо ответил Любов.

– Не понимаю, зачем спецу по врафам сознательно привязываться к открытой колонии. Ты же знаешь, что народ, который ты изучаешь, вытеснят и наверняка истребят. Таков порядок вещей. Это в человеческой натуре, и ты должен понимать, что ничего не изменишь. Так зачем приезжать, чтобы наблюдать за процессом? Мазохизм?

– Я не знаю, что такое «человеческая натура». Может, в человеческой натуре оставлять описания того, что мы истребляем. И что, будто экологам намного приятнее?

Госс пропустил все мимо ушей.

– Ну и пожалуйста, пиши свои описания. Но в мясорубку не лезь. Когда биолог изучает колонию крыс, он не спасает питомцев, когда на них нападают.

Тут Любов взорвался. Это уже было слишком.

– Нет, конечно нет, – сказал он. – Крыса может быть питомцем, но не другом. А Селвер был мне другом. Собственно, он единственный на этой планете, кого я считаю другом.

Это глубоко уязвило бедного старого Госса, набивавшегося Любову в символические отцы, да и пользы никакой не принесло. И все-таки было истиной. А истина принесет вам освобождение…[24] Мне нравится Селвер, я его уважаю; спас его, страдал вместе с ним; боюсь его. Селвер – мой друг.

Селвер – бог.

Так сказала зеленая старушонка – и таким голосом, будто это известно всем; походя, как если бы сказала, что такой-то – охотник. «Селвер – ша’аб». Но что значит «ша’аб»? Многие слова Женского Языка – повседневной речи атшеан – пришли из Мужского, одинакового во всех поселениях, и часто эти слова были не только двусложными, но и двугранными. Как монеты, реверс и аверс. «Ша’аб» – значит «бог», или «высшая сущность», или «могущественное создание»; но значит и что-то совсем другое, и Любов никак не мог вспомнить, что. На этой стадии своих размышлений он уже вернулся домой, поэтому ему достаточно было просто открыть словарь, который они с Селвером составили за четыре месяца изнурительного, но гармоничного труда. Ну конечно же: «ша’аб» – переводчик.

Даже слишком просто, слишком уместно.

Связаны ли эти два значения? Часто – да, однако «часто» – это еще не правило. Если бог – это переводчик, то что он переводит? Селвер, конечно, одаренный толкователь, но этот его дар обрел выражение только потому, что на его планету принесли поистине чужой язык. Возможно, ша’аб – это тот, кто переводит речь снов и философии, Мужской Язык, на повседневную речь? Но так может любой Сновидец. Возможно, тогда он тот, кто переводит в явь основное переживание видения – тот, кто служит связующим звеном меж двух реальностей, которые у атшеан считаются равными: время снов и время мира, чья связь является основополагающей, но непонятной. Звено: тот, кто произносит вслух то, что воспринимает подсознание. «Говорить» на этом языке – значит действовать. Делать что-то новое. Менять или меняться – радикально, от корня. Ведь корень – это сон.

И переводчик – это бог. Селвер привнес в язык своего народа новое