Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 36

– Они заняты, – сказала Шеррар.

– Видят сны?

– Почем мне знать? Идем, Любов, посмотрим… – Она знала, что ему всегда интересно на что-нибудь смотреть, но не могла придумать, чем бы его отвлечь. – Посмотрим на рыбацкие сети, – сказала она неуверенно.

На него взглянула проходившая мимо девушка, из молодых охотников: черный взгляд, такой враждебный, какого он ни разу не встречал у атшеан – разве что у маленького ребенка, который испугался и оскалился из-за его роста и безволосого лица. Но эта девушка не боялась.

– Ладно, – сказал он Шеррар, чувствуя, что ему оставалось только слушаться. Если у атшеан и правда возникла – только сейчас, так резко – коллективная враждебность, он должен смириться и просто показывать, что остается надежным и неизменным другом.

Но как их отношение и мышление изменилось так быстро и после стольких дней? И почему? Провокация в лагере «Смит» была насущной и нестерпимой – жестокость Дэвидсона даже атшеан довела до насилия. Но это поселение, Тунтар, никогда не подвергалось нападениям землян, не страдало от охоты на рабов, местный лес не вырубали и не поджигали. Сам Любов – а антрополог не может стереть из своего рисунка собственную тень, – побывал здесь два месяца назад. Тогда им уже пришли вести со Смита, и в поселении были беженцы, бывшие рабы, пострадавшие от рук землян и готовые об этом рассказать. Но разве новости и слухи могут изменить слушателей, причем изменить так радикально? Притом что корни их неагрессивности уходят так глубоко, через культуру и общество в самое подсознание, в их «время сна», а то и в физиологию? Что атшеан можно спровоцировать – зверской жестокостью, покушением на убийство, – Любов знал; сам это видел однажды. Что точно так же непростительный ущерб может спровоцировать целое общество, ему приходилось верить – так вышло в лагере «Смит». Но что кривотолки и пересуды, даже самые пугающие и возмутительные, способны довести спокойное сообщество до точки, когда оно действует вразрез со своими обычаями и логикой, перевернуть весь образ жизни, – в это он поверить не мог. Это неправдоподобно с точки зрения психологии. Он что-то упускал.

Старый Тубаб вышел из Дома, как раз когда перед ним проходил Любов. Следом за стариком показался Селвер.

Он выполз из туннеля, выпрямился, моргнул из-за посеревшего от дождя и приглушенного листвой света. Его темные глаза встретились со взглядом Любова. Ни один не проронил ни слова. Любов перепугался до смерти.

На обратном пути в вертушке, вычисляя сдавший нерв, он задавался вопросом: почему страх? Почему же я боялся Селвера? Недоказуемое чутье или просто ложная аналогия? Как ни посмотри, нелогично.

Между Селвером и Любовым ничто не изменилось. Все поступки Селвера в лагере «Смит» можно было оправдать – и даже если нельзя, это неважно. Их дружба слишком прочна, чтобы ее пошатнули нравственные переживания. Они тяжело работали вместе; они учили друг друга языкам – даже в чуть более чем буквальном смысле. Они говорили без утайки. И любовь Раджа к другу укреплялась благодарностью, которую испытывает спаситель к тому, чью жизнь имел честь спасти.

До того момента он и не задумывался, как сильны его уважение к Селверу и преданность ему. А не был ли его страх личным из-за того, что Селвер, усвоив расовую ненависть, отвергнет и Любова со всей его преданностью, будет видеть не его, а «одного из них»?

После долгого взгляда Селвер медленно приблизился и приветствовал Любова, подняв обе ладони.

Касание считалось у лесного народа главным каналом общения. У землян оно почти всегда подразумевало угрозу, агрессию, поэтому в диапазоне между формальным рукопожатием и любовной лаской обычно ничего не было. У атшеан этот пробел заполнялся самыми разными видами касаний. Для них ласка как сигнал и успокаивающий жест была не менее важна, чем для матери и ребенка или для возлюбленных; просто значение жеста было социальным, а не материнским или сексуальным. Касание входило в их язык. А потому было упорядоченным, формализованным, но при этом бесконечно дополнялось. «Вечно они друг друга лапают», – насмехались некоторые колонисты, неспособные разглядеть в касаниях ничего, кроме своего собственного эротизма, который, если его концентрировать исключительно на сексе, а потом вдобавок подавлять и фрустрировать, пропитывает и отравляет любые чувственные удовольствия, любую человеческую реакцию: победа ослепленного и скрытного Купидона над великой глубокомысленной матерью всех морей и звезд, всей листвы деревьев, всех жестов людей, Венеры Прародительницы…

Итак, Селвер приблизился, протягивая ладони вперед, пожал Любову руку по земному обычаю, потом взял за обе руки и пригладил над локтями. Он был вдвое ниже Любова, поэтому трогать друг друга было неловко и непросто, но в прикосновении его маленькой, тонкой, зеленой ладони не было ни капли неуверенности или инфантильности. Оно успокаивало. И Любов был очень этому рад.

– Селвер, какая удача – повстречать тебя. Мне очень надо с тобой поговорить…

– Не могу, Любов, не сейчас.

Он говорил мягко, но с первым же словом все надежды Любова на дружбу испарились. Селвер изменился. Изменился полностью – с самых корней.

– Мне можно вернуться? – поспешил спросить Любов. – В другой день, чтобы поговорить с тобой, Селвер? Для меня это важно…

– Сегодня я ухожу, – еще мягче ответил Селвер, но при этом отпустив руки Любова и отводя глаза. Тем самым он буквально отделился от касания. Вежливость говорила Любову поступить так же и закончить разговор. Но тогда говорить будет не с кем. Старый Тубаб на него и не взглянул; поселение от него отвернулось. А это Селвер, его друг.

– Селвер, то убийство в Келме Дева – может, ты думаешь, что оно стоит между нами. Но нет. Может, оно даже нас сближает. И твои люди в рабских бараках – их всех отпустили, так что между нами больше не стоит зла. А если и стоит – всегда стояло – все равно я… я тот же, кем был, Селвер.

Сначала атшеанин не ответил. Его странное лицо, глубоко посаженные глаза, сильные черты, изуродованные шрамами и смягченные коротким шелковистым мехом, что следовал всем контурам, одновременно их пряча, – это лицо отвернулось от Любова: закрытое, упрямое. И вдруг он снова посмотрел на друга, словно вопреки себе.

– Любов, тебе не стоило сюда приходить. Покинь Централ через две ночи. Я не знаю, что ты такое. Лучше бы я никогда тебя не знал.

И на этом скрылся: легкая поступь, как у длинноногого кота, зеленый проблеск средь темных дубов Тунтара – и нет его. Медленно последовал за ним Тубаб, так и не удостоив Любова взглядом. Мелкий дождь бесшумно накрапывал