Андрей Валентинов - Нам здесь жить. Тирмен Страница 155

– Ирина! Вы слышите м-меня?

Я вздохнула. Да, как говорит господин Бажанов, все! Хватит! Обезьяны, так обезьяны!

– Я слышу вас, Игорь. Извините, глаза пока открывать не буду. Больно.

– Под лампой держали, Эра Игнатьевна?

В голосе Молитвина не было сочувствия. Так мог спросить паталогоанатом.

– Под лампой, Иероним Павлович.

– Здорово они вас! Я вовремя подоспел: вам ваши, откровенно говоря, коллеги такую мерзость вкололи…

Лучше сделайте ей еще один укол.

Я вздрогнула.

– Спасибо.

– Иероним П-павлович был, можно сказать, председателем комитета по в-вашему освобождению.

– Не преуменьшайте своих заслуг, досточтимый магистр!

Странно: кажется, Молитвин сердит не только на меня. Но чем ему не угодил Игорь? Досточтимый магистр – звучит прямо как гражданин следователь!

Спрашивать не стала. Еще успею, да и сил нет. Самой бы из машины выйти!

Возле моего подъезда тоже все изменилось. Сгинули сугробы, жалкие остатки сосулек источали последние капли с мокрого карниза. Весна! И как быстро!

– Вам помочь?

Молитвин смотрел по-прежнему хмуро, но это почему-то уже не расстраивало. Я огляделась по сторонам (никаких обезьян!), улыбнулась:

– Нет, спасибо. Я попрошу досточтимого магистра.

Шаман поправил пальто, кивнул:

– Хорошо. Игорь Дмитриевич, я буду в мэрии.

Наверное, следовало удивиться (Молитвин! в мэрии!), но удивляться я не стала. Похоже, действительно революция. Маленькая такая революция с переодеванием люмпена в черный френч и вселением его в мэрию. Пусть!

– Иероним Павлович! Я хочу вас поблагодарить…

Он покачал головой, губы дернулись:

– Не надо. Мы все равно с вами – по разные стороны… гражданка следователь. Просто в следующий раз, когда сами кого-нибудь под лампу сажать станете…

Я не обиделась. А если и обиделась, то самую малость.

– Я хочу у вас спросить. Как… Как у врача.

Ответом был удивленный взгляд. Игорь кивнул и поспешил отойти в сторону. Я замялась, не зная, как начать.

– Мне… Мне не давали спать. Потом делали какие-то уколы. Я бредила, видела… Видела белых обезьян. Таких странных обезьян, они бегали по снегу…

Он слушал внимательно, не перебивая, и я осмелела.

– А потом… Сейчас. Я снова увидела…

Шаман усмехнулся – невесело, даже зло.

– За психику свою опасаетесь, Эра Игнатьевна? Знаете, в той конторе можно увидеть гораздо худшие вещи. Но это не бред. Такие обезьяны водятся на острове Хоккайдо. И не вы одна их видите. В общем, это даже не обезьяны. На Хоккайдо их называют коропоки… Извините, мне пора!

Хлопнула дверца черной машины. Шаман отбыл в мэрию. Белые обезьяны (они же коропоки) водятся на Хоккайдо. Революция. Весна.

– М-может, я вам что-нибудь почитаю?

Я чуть не рассмеялась. Кажется, Маг принимает меня за младенца. Младенца, которого после камеры внутренней тюрьмы ФСБ надо напоить рюмкой коньяка, уложить в кровать… рассказать сказку.

– Вы не об-бращайте внимания, что я заикаюсь. К-когда я стихи читаю, это проходит. Жаль, гитару не захватил.

Я прикрыла глаза. А хорошо бы послушать, как сероглазый читает стихи! Ведь все равно, сегодня я ни на что не гожусь, даже телевизор смотреть нет сил.

– Нет, Игорь! Я сейчас полежу, глаз открывать не буду, а вы мне все расскажете. По порядку. И желательно, подробно.

Сказала – и растерялась. Вот дура! В этаком тоне только с нижестоящими сотрудниками разговаривать!

Послышался смех – легкий, искренний. Как Игорь хорошо смеется!

– Так т-точно! Надеюсь, рассказ мой б-будет неимоверно скучен, и вы заснете не позже, чем через п-пять минут. А может, вам, Ирина, к-колыбельную спеть? Ну т-там, придет серенький волчок… Это я, понятно, не про себя!

От удивления я даже открыла глаза. Вот уж на кого Игорь похож меньше всего! Хотя… Сероглазый Волк – в этом что-то есть.

– Ит-так… О вашем аресте мы узнали только н-на следующий день, около полудня…

Его рассказ менее всего походил на колыбельную. И если я и вправду хотела спать, то сон мигом пропал. Глаза оставались закрыты, но память привычно расставляла факты по местам. Меня арестовали пять дней назад. И за эти пять дней…

Указ № 1400 был передан по радио в шесть утра, после государственного гимна. Он не слишком отличался от виденного мною проекта, но там присутствовал новый абзац – о зверском убийстве священников Рюмина и Егорова.

Их убивали как раз в те минуты, когда Володя Изюмский в последний раз обернулся. А уже через час тела были найдены, убийцы арестованы…

Те, кто придумал это, ошиблись в одном – преступников не вывезли из города. Более того, их оставили в городской тюрьме. Кто-то в столице, подписывая распоряжение, забыл о Первач-псах. Или не принял их всерьез.

Психоз Святого Георгия, как правило, не трогает тех, кто под арестом. Потому и завидуют нам коллеги в Нью-Йорке и Москве – мокрушники сами спешат в камеры. Но на этот раз вышло иначе. А, может, и не иначе: за все эти годы убийцы впервые посмели поднять руку на Егослужителей.

Трое погибли прямо в камерах, через двадцать часов. Последний, уцелевший, был согласен на все – даже выступить по телевидению. Вмешаться его опекуны не успели – тюрьма была в ведении прокуратуры, а мои коллеги вовсе не спешили топить старшего следователя Гизело.

Это был первый прокол – но не главный. Признание мерзавца-киллера меня бы не спасло. Убийца назвал заказчиком одного из ганфайтеров Капустняка, но при должном умении все это можно было еще повернуть против следователя-злодея. Однако в восемь вечера в Интернете появились два секретных указа – о военной блокаде и об организованном переселении. Указы, существовавшие в двух экземплярах и не покидавшие еще президентской канцелярии, умудрились скопировать через полчаса после подписания (как позже выяснилось, каким-то образом проникли в опечатанный сейф, оставив сургучных стражей на месте). Поначалу никто не поверил, но затем, еще через час, по всем ТВ-каналам передали неизвестно откуда взявшийся ролик, демонстрировавший сам момент подписания указов. Ошеломленная президентская пресслужба смогла лишь жалобно заявить, что съемка в этот момент никем не велась.

…Почему-то вспомнился старый-старый фильм, виденный еще в детстве. Ты меня естеством, а я тебя!..