Андрей Валентинов - Нам здесь жить. Тирмен Страница 154

Сейчас эти гады тоже хотят начать войну. Господи, с кем? Ракетами – по кентаврам? Они сошли с ума, сошли с ума, эти сволочи сошли с ума!..

Не хочу! Буду думать об обезьянах.

Почему они бегают по кругу? Как бесы в Джудекке! Саша показывал рисунок: кажется, Домье… Нет, не Домье, тот крестьян рисовал. Доре! Гюстав Доре, тот, что иллюстрировал Дон Кихота. Книжка у меня была, мама подарила, а я так и не успела прочитать, только картинки помню.

Хоровод! Хоро-вод. Путь Солнца. Странно, у древних хоровод – символ смерти.

Может, потому они, эти белые, здесь?

Хорошо, что они здесь. Я буду думать… Буду говорить о белых обезьянах, это самое важное, я не могу об этом молчать. Нельзя не думать о белой обезьяне! О белой обезьяне… Хоровод, бесы в Джудекке… Наверное, я все-таки виновата, Саша! Виновата! Только бы не тронули ее!Ведь она…

Почему они белые? Я не могу не думать о белой…

– Вот и все… Жаль бабу!

– Жаль? Себя пожалейте, капитан! Лучше сделайте ей еще один укол.

– Но зачем?

– Затем! Развели тут сопли!

…Меня не надо жалеть! Я только хочу понять, почему я вижу белых…

ВОСКРЕСЕНЬЕ, ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ ФЕВРАЛЯ

……………………………………………………

ПОНЕДЕЛЬНИК, ПЕРВОЕ МАРТА

Сначала была боль.

Нет, боль потом, сначала – шепот. Негромкий, шелестящий – под самым ухом. Где-то дальше были голоса, но их не разобрать. А вот шепот… Нет, и его не разобрать.

Спина болела, ныла, боль перекатывалась волнами. Кажется, я лежу на чем-то твердом…

Жива?

Шепот чуть удалился, но стал не тише – громче. Странный такой шепот, заунывный.

Жива?

Руки тоже болят, и ноги… Жаль, глаз не открыть!

Те, что говорят, подошли ближе. Или я просто стала лучше слышать?

– «Скорая» ждет. Вот сволочи, довели женщину!

– П-погодите, господин Бажанов! Господин М-молитвин все-таки попытается еще раз…

Я поняла, что жива, что это – не бред.

Игорь!

Почему здесь Игорь?

– Как хотите, господин Волков, но я, знаете ли, в шаманов ваших не очень верю. Все! Пошел, потом позвоните.

Похоже, Бажанов чем-то недоволен. Он всегда чем-то недоволен – и всегда спешит. Но почему здесь Игорь? И где это – здесь?

– Ну что т-там, Иероним Павлович?

– Трудно сказать, магистр. Вы же видите!

Я настолько удивилась, что открыла глаза.

Потолок был бел, комнату заливал яркий свет, хотя окон я не заметила. Зато господина Молитвина не заметить было трудно. На господине шамане был надет черный френч, поверх которого красовалось дорогое серое пальто.

– Эра Игнатьевна! Ирина!

Шаман в черном френче сгинул, надо мной склонился Игорь.

– В-вы… Вы слышите меня?

– Слышу…

Еще через минуту я поняла, что действительно слышу. Слышу – и даже могу отвечать. Могу даже привстать.

– Может, носилки? – в комнате (то есть, конечно, не в комнате – в камере) появился кто-то в знакомом камуфляже. По-моему, я раньше видела этого курносого парня, причем совсем недавно…

– Не надо. Я… Я сама.

Рука скользнула по деревянной доске (оказывается, я лежала на обычных нарах), ноги не хотели слушаться.

Игорь подскочил, поддержал.

– К-как сказал бы господин Бажанов – в-все! Пойдемьте, Ирина, скучно здесь!

У порога я оглянулась. Камера – но не та, куда меня поместили вначале. Окошко все же есть, у самого потолка, двойное стекло, решетки.

– Вы правы, Игорь. Скучновато!

Коридор был пуст. Игорь поддерживал меня под левую руку, сержант-сагайдачник (вот где встретились!) – под правую. Ноги передвигались сами, и я начала понимать, что прихожу в себя. Не убили, жива. Жива, но по-прежнему тут, во внутренней тюрьме ФСБ. Однако коридоры пусты…

– Игорь! Здесь что, революция?

Маг по имени Истр смеется. Только сейчас я замечаю: его глаза действительно чуть-чуть близорукие. Странно, ни разу не видела его в очках. И линз не носит…

– Это к г-господину Молитвину. Он у нас, так сказать, в-ветеран. А в общем, революции п-пока нет, зато весну могу обещать.

Весна встретила меня во дворе – в огромном пустом дворе, окруженном высокими серыми стенами. Громадные ворота исчезли, не осталось даже железной будки, что торчала рядом. Вместо охранника у ворот колесила пара кентавров; за плечом у одного из них висела огнестрельная штуковина, слегка напоминающая дробовик.

Все это я заметила уже потом. Солнце! Огромное, даже не мартовское – майское! – горело в самом зените. Под ногами хлюпала грязь, еще несколько дней назад бывшая снегом. Терпкий воздух казался настолько густым, что застревал в горле.

Я глубоко вздохнула. Весна! Весна – и я все-таки жива.

На плечи мне накинули пальто. Я обернулась, чтобы поблагодарить – и наткнулась на веселый взгляд знакомого сержанта. Я улыбнулась, парень взял под козырек.

Игорь, державший меня под локоть, быстро оглянулся:

– Сейчас. Г-господин Бажанов обещал оставить машину.

– Можна! – сержант вновь козырнул и, лихо шлепая по грязи, двинулся к воротам.

И тут я увидела обезьяну. Белая тварь беззвучно промчалась по лужам, метнулась к стене, пропала в сером бетоне.

Рука Игоря успела схватить за плечо. Откуда-то со стороны послышалось гудение мотора. Я закрыла глаза.

– Все-таки я рекомендовал бы в храм-лечебницу, магистр. Я ведь не врач. Что мог, то сделал.

– Ей лучше д-домой, Иероним Павлович. Хватит с нее, так сказать, к-казенного дома.

Голос Игоря звучал слева; Молитвинский – справа. Мотор гудел, было тепло и уютно.

– Ирина! Вы слышите м-меня?

Я вздохнула. Да, как говорит господин Бажанов, все! Хватит! Обезьяны, так обезьяны!

– Я слышу вас, Игорь. Извините, глаза пока открывать не буду. Больно.

– Под лампой держали, Эра Игнатьевна?

В голосе Молитвина не было сочувствия. Так мог спросить паталогоанатом.

– Под лампой, Иероним Павлович.

– Здорово они вас! Я вовремя подоспел: вам ваши, откровенно говоря, коллеги такую мерзость вкололи…