Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин Страница 94

Проигрыши в теннис (а не на рояле!) сыграли свое недоброе дело. Возможно, что обидевшегося композитора уже сама обстановка в доме отдыха не настраивала на пафосный лад: не поддающиеся ему теннисные шарики, круглые, словно ноты, непривычно разбегались из-под ног Сергея Сергеевича. А цыплят по осени считают – вскоре по возвращении Прокофьева из Поленова состоялось прослушивание балета в Большом. Напуганное погромными статьями 1936 года руководство театра не одобрило новый балет. Оно и понятно: только-только отделались от «Леди Макбет» с ее низменными инстинктами, а тут опять про любовь, да к тому же юную: еще, чего доброго, приклеят новый политический ярлык… Не случайно, что на прослушивании не было Голованова, а Файер, как главный дирижер балета, ничего хорошего не сказал. Отвергли постановку и ленинградские театры.

В итоге мировая премьера «Ромео и Джульетты» состоялась за границей – в Оперном театре чешского Брно в декабре 1938 года. В СССР же честь запоздалой премьеры «Ромео и Джульетты» досталась Кировскому театру – в январе 1940 года балетмейстер Леонид Лавровский (он же Иванов) и художник Петр Вильямс представили трехактный балет, в котором Джульетту танцевала Галина Уланова, а Ромео – Константин Сергеев. Не зря Асаф Мессерер пишет, что «После этого (запрета на «Светлый ручей». – А. В.) на художественных советах и собраниях все чаще стали повторять, что Большой театр – это образцовый театр. В нем не место для экспериментов. Только лучшие спектакли, созданные в других театрах, принятые критикой и зрителем, то есть апробированные, могут быть перенесены на главную сцену страны. И так как Кировский театр мог экспериментировать, он и сохранял балетное первенство. В Большой театр один за другим стали “импортироваться” спектакли из Ленинграда».

«Импорт» балета в Большой театр состоялся в декабре 1946 года, те же балетмейстер Лавровский и художник Вильямс, та же Джульетта – «импортированная» Уланова с ее непревзойденным пробегом, а вот мужские партии танцевали уже другие: Ромео – Михаил Габович, Меркуцио – Сергей Корень (сверхпопулярный артист, с которого даже лепили фарфоровые фигурки), Тибальд – Алексей Ермолаев. Дирижировал Юрий Файер. В 1955 году эта версия балета попала на кинопленку, но Прокофьев ее не увидел, тяжелая болезнь – гипертония – унесла его в могилу. Композитор умер 5 марта 1953 года в своей коммунальной квартире в проезде Художественного театра[68]. Шостакович заметил в этой связи, что, мол, жалко – Сергей Сергеевич не узнал о смерти Сталина. Гроб с телом Прокофьева никак не могли вынести из его дома – квартал вокруг Дома союзов был оцеплен тройным кольцом милиции и сотрудников госбезопасности, охранявших тело усопшего вождя народов. С трудом удалось найти букетик цветов на могилку композитора на Новодевичьем кладбище.

В 1940-е годы Прокофьев не появлялся в Поленове, а безвылазно находился на Николиной Горе, по совету докторов, не одобрявших слишком долгие переезды. В августе 1948 года он закончил работу над оперой «Повесть о настоящем человеке» по мотивам одноименного произведения Бориса Полевого, заслужив не похвалу, а резкую критику советских музыковедов (иногда они писали правду). Оперу положили на полку, премьера ее состоялась в Большом театре лишь в октябре 1960 года, оставив неизгладимый след в народном фольклоре. Главному персонажу оперы летчику Мересьеву какие только слова не приписывали: «Сестра, сестра, подай мне ноги!» или «Не надо, не надо, я буду летать!» Не помогла опере и ее реанимация в 1985 году, несмотря на участие в ней популярного тогда Александра Ворошило.

Но пока, в 1930-е годы, Сергей Сергеевич еще полон сил, местных поленовских детишек он пробует учить азам бокса – апперкоту и хуку, а со взрослыми любит сразиться в шахматы, причем сразу с несколькими противниками. Игра идет на главный приз дома отдыха – пирог с яблоками. Прокофьев был азартным, а потому иногда себя не контролировал. «Помню, мы устроили сеанс одновременной игры. Сергей Сергеевич выступал сразу против пяти претендентов на шахматную корону Поленова. Среди них были Габович и я. Как водится, нас обступали болельщики, давали советы, и Прокофьев очень нервничал. Когда ему кто-то сказал, что он нарушает регламент и слишком долго думает над каждым ходом, он в гневе даже раскидал фигуры на доске. Потом аккуратно их собрал, расставил, и наша игра длилась уже без всякого регламента – три часа. В конце концов он все-таки сдался мне, выиграв, правда, у остальных, а с Габовичем свел вничью», – пишет Асаф Мессерер.

Прокофьевские афоризмы остались в памяти членов поленовского клуба «Четырех коней»: «Шахматы – это музыка мысли» или «Шахматы для меня – это особый мир, мир борьбы планов и страстей». Еще в юности Сергей Сергеевич замыслил переделать привычную квадратную доску на шестиугольную. Его партнеры по игре – а с кем он только не сражался – высоко оценивали способности композитора. Это и Эммануил Ласкер, и Давид Ойстрах, и Михаил Ботвинник, Хосе Рауль Капабланка.

Азартный Прокофьев вполне мог себе позволить кидаться шахматными фигурами в артистов Большого театра – он ведь и сам достиг роли ферзя в советской музыке, что подтверждают шесть Сталинских премий, полученных им всего за девять лет, с 1943-го по 1952-й. А в 1946-м он получил сразу три премии (в том числе за музыку к балету «Золушка») – случай редкий! Всего в СССР было семь шестикратных лауреатов в области искусства (в их числе актер Николай Боголюбов, режиссеры Николай Охлопков, Юлий Райзман и Иван Пырьев). Прокофьев мог получить и седьмую, как авиаконструктор Сергей Ильюшин (единственный в своем роде), но они с Иосифом Виссарионовичем как-то неудачно умерли, в один год. Хотя лишь самому композитору была ясна истинная цена этого лауреатства, ибо в ту эпоху правили в советской музыке пешки, пробравшиеся на короткое время в ферзи, много крови выпившие у Прокофьева и ускорившие его кончину.

Поленовская банька была хороша тем, что подселить в нее к уже проживающему композитору соседей из дома отдыха было затруднительно – то есть советский принцип коммуналки был здесь не осуществим (хотя бы здесь Сергей Сергеевич мог не видеть соседей). Важно и то, что ему не пришлось жить под одной крышей с Шостаковичем. Правда, препятствовала этому иная причина – слишком разными людьми они были. Прокофьев мог работать только в тишине. А вот Шостаковичу для сочинения музыки покой был не нужен – дети сновали под ногами, а он знай себе пишет партитуру очередной симфонии. Забавный эпизод случился в 1943 году в эвакуации в Иванове – поскольку собственного папу вывести из себя было затруднительно, дети Шостаковича вовсю издевались над Прокофьевым. «Я очень хорошо помню, как мы дразнили Прокофьева. Он жил в главном, каменном доме, и окно его комнаты бывало