Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин Страница 93

Рахиль – вернувшаяся из заключения мать Майи Плисецкой. В пионерском лагере жили братья Майи. Примечательно, что арестовали Рахиль в марте 1938 года в тот самый день, когда она собралась идти с детьми в Большой театр на балет «Спящая красавица», где танцевали Асаф и Суламифь. Перед тем как ее увезли на черном воронке, она успела сказать детям – Майе и Алику, чтобы они пошли в служебный 16-й подъезд Большого театра и вызвали дядю и тетю, передав им цветы. Дети так и сделали, сказав, что мама не придет – ее экстренно вызвали к мужу на Шпицберген. Само собой, и Асаф и Суламифь все поняли сразу, ибо муж Рахили уже сидел на Лубянке (до 1937 года он управлял угольными рудниками на Шпицбергене). «Как я танцевала, не помню. Помню только, брат нашептывал при поддержке: держись, держись, ничего такого, может, не случилось», – вспоминала Суламифь. С этого дня Майя стала жить у нее, а Алик у Асафа.

У Плисецкой был еще один брат, младший, Азарий. Его арестовали вместе с матерью, когда ему не исполнилось и года. Его раннее детство прошло не в яслях, а в Бутырской тюрьме и печально знаменитом «Алжире» (Акмолинском лагере жен изменников Родины). Он также жил в Поленове после войны. Азарий вспоминал необычные развлечения детей артистов Большого театра, однажды организовавших заплыв наперегонки с призовым фондом в виде стакана водки: «Стакан поставили на стол, а сам стол вынесли на мелководье. Кто первый доплывет до стола – выпивает водку. Дали старт. Борис, которому тогда исполнилось четырнадцать лет, очень здорово плавал кролем. Он-то и одержал победу. Первым приплыл к финишу, взобрался на стол, схватил стакан и, разом опрокинув в себя содержимое, свалился в воду. Я страшно гордился им».

Азарий окончил Московское хореографическое училище в 1956 году, но в Большой его сразу не взяли, поскольку с Плисецкими и Мессерерами там был явный перебор (да, уважаемый читатель, и такое бывало!). Лишь через год перед ним открылись двери «семейного» театра, однако он много работал и за границей, в частности на Кубе, где товарищ Фидель Кастро мог лицезреть его в качестве одного из любимых партнеров прима-балерины Алисии Алонсо. Кубинские балетоманы до сих пор молятся на него. Отношения с Майей были у него сложные, в частности из-за гаража на улице Горького, который они никак не могли поделить (ничто человеческое балетным звездам не чуждо!). Но в конце ее жизни все как-то устаканилось.

Первые годы артисты, приезжавшие в Поленово, жили непосредственно в бывшем доме художника Василия Дмитриевича Поленова, который, как можно догадаться, создавая свое семейное гнездо, никак не мог рассчитывать на такую честь – принимать у себя на отдых Большой театр в лице Барсовой, Рейзена, Пирогова, Ханаева и многих других. Но думается, что для самих артистов было престижно обретаться именно в этом месте и в этом доме, учитывая его известность и значение в художественной жизни России. Наследники художника решили в 1932 году сдать дом в аренду театру, дабы получить хоть какие-то средства на содержание усадьбы. Заключили контракт на пять лет, Поленовы оставили для себя несколько комнат для проживания. Отношения между домом отдыха и семьей Поленовых складывались непросто, а порой и враждебно. Сына художника – Дмитрия Васильевича и его жену арестовали в 1937 году, а музей приговорили к расформированию. Лишь столетие Василия Поленова в 1944 году, широко отмеченное советским правительством, позволило арестованным родственникам художника обрести свободу, вернувшись в усадьбу. Больше Большой театр на поленовские пенаты не посягал.

Численность отдыхающих в доме отдыха увеличилась после постройки специального корпуса – так называемого главного. Теперь Поленово могло принять еще больше народа, причем не всегда поющего и танцующего, а просто умеющего дружить с теми, кто поет и танцует. И тогда истинные творцы стали искать уединения от громких маскарадов, капустников с поеданием каши и заплывов со специфическими призами. Уединение они находили в бане художника Поленова, находившейся, к счастью, далеко от главного корпуса, в красивом месте, близко к берегу Оки. Знал художник, где баню строить. Да, собственно, и не он, а строители его усадьбы – артель плотников. Первоначально они в баньке мылись, как и положено, а жили в строящемся доме Поленова. Однако после того, как встретили там домового, от греха подальше переселились в баньку. Артельщики на вопрос самого Поленова – на кого был похож домовой, ответили, что он вылитый Василий Дмитриевич. Домовой, говорят, являлся и позже – гостям дома отдыха…

А желающих использовать баню не по назначению – то есть жить в ней, а не мыться – нашлось много. «Банька стала самым привилегированным местом, за нее шла настоящая драчка между знаменитостями», – вспоминал Асаф Мессерер. Но открывали ее только самым достойным, то есть многократным лауреатам Сталинской премии. И не одной или двух – таких в Большом театре пруд пруди! – а сразу шести или пяти. Из отдыхающих таковых нашлось двое – Дмитрий Шостакович и Сергей Прокофьев, они хоть и не играли в оркестре Большого, но писали для театра музыку – ну как композиторам откажешь, им ведь тишина необходима! Театр оплачивал композиторам проживание в своих домах отдыха, беря их на пансион. За полностью готовую оперу композитор получал от театра 60 тысяч, а за балет – 40 тысяч рублей.

В поленовской баньке Прокофьеву мыться было некогда, ибо он всецело был поглощен сочинением балета «Ромео и Джульетта» по заказу Большого театра. В 1935 году Николай Семенович Голованов уверил Сергея Сергеевича, что с ним сразу будет заключен договор, который и подписали летом 1935 года: «Театр предоставил мне возможность работать над балетом в доме отдыха “Поленово”, где я почти закончил балет, используя частично темы, сочиненные весной». Композитор захотел изменить печальный конец этой хрестоматийной истории, закончив балет радостным пробуждением юных влюбленных. Но по его собственному признанию, «музыка не получалась достаточно радостной».

К чести Прокофьева, он советовался с артистами, отдыхавшими в то время в Поленове. «Однажды, – припоминает Асаф Мессерер, – Сергей Прокофьев пригласил к себе “балетных” – Габовича, Ольгу Моисееву, меня, виолончелиста Кубацкого – и стал проигрывать нам отрывки из “Ромео и Джульетты”. Он спрашивал: танцевальна ли его музыка? Удобна ли она? Мы дружно его поддерживали, одобряли. Прокофьев приглашал нас не ради проформы, ему важны были наши замечания, советы. В моей памяти он резко делится на композитора Прокофьева и на человека Прокофьева. Композитора я почитал, а по-человечески в нем много было смешного. Прокофьев, например, очень плохо играл в теннис, всегда проигрывал и, проиграв, по-моему, начинал ненавидеть своих победителей. Тут его покидало всякое чувство юмора. Он вообще