Маршал Еременко. Биография глазами дочери - Татьяна Андреевна Еременко Страница 70

Это необычное свидание явилось тем краеугольным камнем понимания и сближения, когда Сталин, человек до чрезвычайности недоверчивый, привыкший видеть возле себя разных людей, нередко блудливых совестью, неясных в той или иной мере, по-якобински жестко и впечатлительно воспринимал людей.

Началась не просто война, а смертельная схватка двух полярно противостоящих миров, и в этой борьбе, пока еще с туманным финалом, центральное место обязаны были занять все же люди; не механизмы, не штабные планы с самыми шикарными названиями, а люди, вот такие, простые в своем земном существовании, рожденные в саманных или бревенчатых хатах и избах, выкормленные жеваным ржаным хлебом, дети крестьян и рабочих, с обостренным чувством родины, и прежде всего русские в том широком понимании национальности, какое свойственно только советским людям, украинцам, белорусам и даже татарам или чувашам, гордившимся принадлежностью к общему горю новой, близкой им России.

Отсюда, от госпиталя близ старого Арбата, узкой и кривоватой боярской улочки, наметилась духовная близость этих двух совершенно неодинаковых людей, но связанных накрепко чувством взаимной ответственности перед Родиной.

– Хорошо, товарищ Еременко, – Сталин по свойственной ему привычке почти никого не называл по имени и отчеству, и сам не любил, чтобы его так именовали, – выздоравливайте. Москва на осаде, поэтому мы решили вывезти вас на Волгу, в Куйбышев. Там вами займется профессор Спасокукоцкий. Самолетом отправить, – Сталин обратился к сопровождавшим его. – Передайте мое указание товарищу Хрулеву.

Трудно поверить, однако факт остается фактом – распоряжение Сталина «переиграли». Вместо самолета раненого отправили в Куйбышев поездом, причем устроили на носилках на полу, так как вагон не был приспособлен для санитарных целей.

Что ж, зато я отлично помню, как некоторые «белобилетчики» из мира литературы и искусства уезжали в специальном эшелоне в международных вагонах вместе с дипломатическим корпусом. Андрей Васильевич Хрулев, будучи начальником тыла Красной армии, сумел разыскать затерянного генерала, поругал кого следует, распорядился, чтобы Еременко перенесли в вагон начальника эшелона.

Поезд быстро вытолкнули из Москвы, но, как известно, движение в тот момент массовой эвакуации шло далеко не по графику. По ниточкам коммуникаций вытягивались почти буфер к буферу длинные составы с людьми, оборудованием заводов, материалами, ценностями музеев, хранилищ, уникальными произведениями искусства… Застрявший в Рязани состав теперь уже протолкнуть было некому. Сам Еременко приказывает позвонить секретарю обкома товарищу Тарасову, который приезжает на станцию, вывозит генерала в обком, к себе в кабинет, связывается с Хрулевым, и тот посылает самолет. В очень тяжелом состоянии Еременко поступает в распоряжение прославленного хирурга Сергея Ивановича Спасокукоцкого.

Примерно восемь месяцев спустя мне также пришлось попасть на излечение в ту же больницу, и к тому же хирургу. Спасокукоцкий рассказывал мне об Еременко, о его невероятной жизнеспособности, страсти к выздоровлению: «Нам пришлось его выписать, направить в Москву. Ему хотелось быть ближе к войне… Мы заражались оптимизмом, верой в хорошее от этого русского могучего человека».

В то время Еременко командовал Сталинградским фронтом. Руководимые им войска отбивали сотни атак. Город горел. Оттуда приходили неутешительные сводки. Тяжело переживали это мы, раненые, и все же узнавая о том, что там Еременко, верили в стойкость – не могли немцы перешагнуть Волгу, вторгнуться в Заволжье, что считали вполне вероятным американские и английские корреспонденты, аккредитованные в тыловом Куйбышеве.

Мне пришлось забежать вперед, хотя я поступаю так сознательно, чтобы подвести читателя к центральной площадке истории, к Сталинградской битве.

У каждого полководца есть свой кульминационный взлет. «Умри, Денис, лучше не напишешь!» – сказано было создателю комедии «Недоросль». Ганнибал славен Каннами, Наполеон – Аустерлицем, Кутузов считал самым славным делом своей жизни – штурм Измаила.

Еременко как бы чувствовал, что все, сделанное им, была только предыстория, ему хотелось полностью раскрыть себя, и отнюдь не для ловли чинов или звезд. Ранение на окраине Борщева выбило его из колеи. Ему не терпелось снова в бой. События развивались успешно. Битва за Москву окрылила мечты, вдохнула радужные надежды в сердца патриотов, врага били, да еще как! Под ударами молотов по раскаленному металлу уплотняется его микроструктура. Наша армия выдержала испытание огнем, не раскололась на наковальне, упругой стала сталь, подтвердились вновь слова великого певца России:

Так тяжкий млат,

Дробя стекло, кует булат.

Битва за Москву выявила резервы духа, пробудила в самой высокой форме чувство активной любви к родине, необоримое стремление к ее защите. Давно ушло благодушие, оно уступило место священной ненависти: «Смерть немецким оккупантам!» На время сменило общепролетарский лозунг Маркса в правом уголке газетных листов.

«Мое лечение подходило к концу, – пишет Еременко, – 23 декабря 1941 года я доложил в Ставку о выздоровлении и готовности приступить к служебным обязанностям. 24 декабря меня принял Верховный Главнокомандующий. Я назначался командующим 4-й ударной армией, входившей в состав Северо-Западного фронта, которым командовал П.А. Курочкин, бывший мой подчиненный на Западном фронте».

«Сталин задал мне совершенно неожиданный вопрос:

– Скажите, вы обидчивы, товарищ Еременко?

– Нет, не очень.

– Склянского вы знаете?

– Знаю.

– Так вот, будучи дважды наркомом, я в свое время подчинялся Склянскому – замнаркома. А вы не обидитесь, если мы назначим вас временно в подчинение товарищей, которые не так давно были вашими подчиненными? – Он разъяснил, что это решение вызвано необходимостью выполнения очень важной задачи, а он считает для этого подходящей именно мою кандидатуру.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что создавалась мощная ударная армия для прорыва вражеского фронта на большую глубину с целью вбить клин между войсками противника, действовавшими на московском и ленинградском стратегических направлениях. Я назначался командующим этой армией (4-й ударной), входившей в состав Северо-Западного фронта, которым командовал П.А. Курочкин, бывший мой подчиненный на Западном фронте.

Я ответил, что готов занять любую должность, если так сочтет нужным партия и если этим я принесу пользу Родине.

Сталин пожелал мне успеха в предстоящих боях и предложил побывать у Б.М. Шапошникова, чтобы более подробно ознакомиться с общим планом этого замысла и обсудить оперативно-организационные вопросы».

Необходимо хоть немного задержаться на 4-й ударной армии, для командования которой был направлен недавно оправившийся от ран генерал Еременко. Прежде всего, установим принципиальное отличие деятельности предыдущей от предстоящей. Еременко поручалось вполне определенно наступать. Это уже само по себе было новым, тем более после сравнительно долгого госпитального перерыва. Московская битва коренным образом изменила военно-стратегическую обстановку, и если ставить правильные акценты, то