Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева Страница 62

Так сказано было в официальном документе. Но все произошедшие события до мельчайших подробностей остались в памяти Андрея Евгеньевича. «12 декабря вечером был я приглашен на совещание к Рылееву и князю Оболенскому; там застал я главных участников 14 декабря. Постановлено было в день, назначенный для новой присяги, собраться на Сенатской площади, вести туда сколько возможно будет войска… Было 10 часов утра, лошади мои стояли запряженные. Въехав на Исаакиевский мост, увидели густую толпу народа на другом конце моста, а на Сенатской площади каре Московского полка». Как видим, вихрь событий подхватил молодого офицера, который к этому времени мало что знал об идеях, убеждениях членов Тайного общества. «Я пробился сквозь толпу, прошел прямо к каре, стоявшему по ту сторону памятника, и был встречен громким “ура!”… Всех бодрее в каре стоял И.И. Пущин, хотя он, как отставной, был не в военной одежде, но солдаты охотно слушали его команду, видя его спокойствие и бодрость»10.

А.Е. Розен подробно описал в своих «Записках» то, что произошло на площади, ту трагедию, которая развертывалась перед его глазами. Но по прошествии многих лет он не только пытался воссоздать давно прошедшие события, продуманные и переосмысленные несколько раз, он анализировал эти события. Ему уже было известно, что в бумагах покойного Александра I был обнаружен донос с фамилиями всех членов тайного общества. Несомненно, что и Николай Павлович был знаком с доносом, знал все о целях общества. «О том знали и гр. Милорадович, и много приближенных к великому князю Николаю… Какие же меры были приняты к уничтожению предстоявших опасностей заговора или грозившего восстания? Решительно никакие»11.

Дослушав приговор Верховного суда, А.Е. Розен понял, что он осужден по 5-му разряду, а это означало, что впереди – дни, месяцы, годы каторжных работ, ссылки. В числе первых в Сибирь отправляли осужденных по 1-му, затем по второму разрядам. Андрей Евгеньевич в это время находился в Петропавловской крепости, и условия содержания заключенных несколько смягчились. Главное, разрешили свидания с родными и женой. На свидания приезжали по очереди братья Отто и Юлий, но все мысли Андрея Розена были не о том, какие вещи ему понадобятся в дороге, о чем беспокоились братья, он думал о молодой жене и недавно родившемся сыне. Всей душой он был с ними.

Прошли десятилетия, но он отчетливо помнил: «Через неделю после приговора племянник мой А.И. Мореншильд получил позволение со мною увидеться и проститься… Благородный мой сослуживец, родственник и свадебный шафер, с любящей душой утешил меня насчет жены моей и правдиво передал мне, что она извещена о постигшей меня участи и с христианскою покорностью переносит это несчастье, что здоровье ее и сына посредственно, что она спрашивает меня о моих нуждах в дорогу и надеется сама меня увидеть. Через два дня прислала мне жена одежду и белье, а 25 июля приехала сама с сыном… Сын мой шестинедельный лежал на диване и, как будто желая утешить нас, улыбался то губами, то голубыми глазками»12.

Андрей Евгеньевич подробно описал свидание с женой и сыном, потому что был взволнован и хорошо все запомнил. Он понимал, что следующая встреча, если она состоится, произойдет нескоро. Зная, что в доме лишних денег не было, он отказался от тысячи рублей, переданных женой, но попросил заказать ему в дорогу плащ из толстого сукна, «подбитый тонкой клеенкой» – он понимал, что его ожидает впереди.

3 февраля Анна Васильевна пришла на последнее свидание с мужем в Петропавловскую крепость, через день заключенных отправили в Сибирь.

Через много лет А.Е. Розен, работая над своими «Записками декабриста», не только вспоминал свою жизнь. Он все более понимал значение восстания, многократно думал об этом темными зимними ночами в ссылке, вспоминал своих товарищей, с которыми сроднился на каторге, и надеялся, что потомки их поймут, сделают свои выводы, оценят все так, как надо, по справедливости.

Долгую дорогу в Сибирь описывать не будем, остановимся на одном эпизоде: «29 марта ехал я последнюю станцию с Глебовым в крытой повозке, ямщик был бурят, сбруя коней была веревочная с узлами. На десятой версте от станции поднялись в гору, показалась долина Читы, а там небольшое селение на горе, окруженное горами». Встреча Андрея Евгеньевича с Читой могла закончиться трагедией, но судьбе, вероятно, нужно было, чтобы он пережил много другого: и тяжестей, и горя, и радостей – всего того, чем будет наполнена его жизнь. «Мы спускались шагом, вдруг лопнула шлея коренной лошади, лошади понесли, переломился деревянный шкворень – в один миг мы были выброшены из повозки… Я повис правою ногою на оглобле, левою – на постромке и на шлее левой пристяжной и обеими руками ухватился за гриву коренной. В таком положении кони таскали меня две версты»13.К счастью, все обошлось. Четверых осужденных поместили во временном остроге.

В «Записках» А.Е. Розен, вспоминая трудный для себя период, описывал приобщение к читинской каторге не с особенностей быта, помещения, в котором они жили, работы, которую выполняли – он описывал природу: «возвышенную местность», замечал, что зимой морозы достигали минус 37 градусов, но добавлял, что это способствовало очищению воздуха. Рассказал о сильнейших грозовых дождях, которые шли в августе, «раскатах грохота», отдававшегося в горах. Далее Андрей Евгеньевич подробно описал разработанные осужденными огороды, на которых декабристы выращивали не только картошку и лук, как это делало местное население, уверенное, что ранние морозы погубят любой другой урожай. Так, А.В. Поджио выращивал огурцы, другие – даже арбузы и дыни.

О питании заключенных он написал кратко: «Пища была у нас простая и здоровая: часто удивлялся я умеренности и довольству тех товарищей, которые привыкли всю жизнь свою иметь лучших поваров и никогда без шампанского вина не обедали, а теперь без сожаления о прошлом довольствовались щами, кашею, запивали квасом или водою. Гастрономов было много между нами, они сознавались, что никогда теперь не терпели от голода, но зато никогда досыта не наедались»14.

В воспоминаниях Розена нет ни жалоб на тесные и грязные казематы, ни отчаяния от того, что ссылка может быть бесконечной. Вспомним, насколько труден был читинский период для осужденного Василия Петровича Ивашева, и не для него одного.

Но Андрей Евгеньевич, судя по всему, был человеком неунывающим, всегда активным, бодрым. Это выделяло