Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева Страница 63

его, привлекало к нему внимание. Встречаются люди, которые во многом хорошем, добром все же стараются откопать пусть немногое, но плохое. И это радует их, потому что в благородные помыслы, героические поступки других людей они не верят, будучи сами не способны совершить что-то хорошее. Андрей Евгеньевич, наоборот, был уверен, что трудности, зло возможно устранить, неудачи – преодолеть, если использовать волю, собранность, если быть сильным человеком. Себе он не давал расслабляться на протяжении всех лет каторги и ссылки, да, пожалуй, и всей жизни. «Записки декабриста» он начал писать в то время, когда можно было с добром оглянуться назад.

Конечно, воспоминания многих декабристов часто окрашены в спокойные тона, и это неудивительно. Человеческая память просеивает впечатления жизни, ставя на первый план лучшее и дорогое и отодвигая в темные углы все тяжкое, потому что оно уже пережито и, значит, нечего возвращаться к этому даже в памяти.

В это время Анна Васильевна вся была погружена в кормление и уход за маленьким сыном Женечкой. От мужа она получала редкие письма – переписка была запрещена – и все же в каждом письме она искала то, что ее беспокоило: здоров ли, не голодает, выдерживает ли каторжную работу? Но муж в немногих письмах, переписанных женами осужденных, уже приехавших в Сибирь, старался не писать о трудностях, он понимал, что жена одна воспитывает их сына, и у нее и своих забот достаточно.

В «Записках» о работе заключенных написано немного: «Общие работы наши продолжались по-прежнему: от мая до сентября, когда можно было рыться в земле, мы засыпали Чертову Могилу, исправляли почтовую дорогу, сажали, поливали и пололи в огороде, который доставлял нам овощи и картофель на целый год». Для читателей своей книги Андрей Евгеньевич предложил рецепт для засолки огурцов (для всей артели). Когда его избрали старостой (хозяином), то он «на годовой запас в больших сороковках посолил 60 тысяч огурцов: валили вперемежку ряд огурцов и ряд листьев черной смородины и укропу, до верху бочки, потом заливали все из больших артельных котлов кипятком с рассолом. С тех пор у меня иначе не солили огурцов в бочонках для домашнего потребления»15.

К работе и своеобразному быту Андрей Розен, как и его товарищи, привыкал. Питание в Чите было уже организовано и налажено. Но периоды тоски угнетали его, он постоянно думал об оставленных жене и сыне.

Анна Васильевна, уже знавшая характер мужа, верила: он вынесет все трудности, но тоже тосковала вдали от него. Андрей Евгеньевич в письмах умолял жену не торопиться с приездом в Читу, остаться с ребенком хотя бы до тех пор, пока малыш станет ходить и говорить. Анна Васильевна умом понимала, что муж прав, но сердцем ощущала другое: ему там плохо, он же находился не просто в Сибири, а на каторжных работах. И она не выдержала, обратилась к государю за разрешением следовать за мужем к месту его каторги. Разрешение было получено только для нее, жены; сына брать с собой было запрещено. Анна Васильевна была в отчаянье. На помощь сестре пришла Мария Васильевна, предложившая оставить ребенка у нее до тех пор, пока обстоятельства не изменятся. В результате мать увидела своего первенца только через 8 лет.

Не теряя времени, решительная женщина стала готовиться к длинному и трудному пути. В письмах к родным она описала и момент расставания с сыном, и свои переживания в пути, и редкие радости, и удачи. Не скрывая своих чувств, она признавалась:

«…сознаюсь, что когда увидела удаляющуюся карету, в которой находилось все, что было у меня дорогого (сестра с сыном приехали ее проводить), я почувствовала, как земля дрогнула подо мной, и не знаю, какая милость неба меня поддерживала. Представьте мое отчаянье, когда, едва проехав несколько десятков шагов, колесо завязло, спицы выскочили и карета перевернулась»16.

Карету быстро починили, и она увезла сестру и сына, но именно с этого начался ее путь в Сибирь. Свой путь Анна Васильевна описала подробно: как ехали через Богородск, как миновали Нижний, как вычислили прогон до Читы. Молодая женщина проделала огромный, изматывающий путь в 5,5 тысячи верст, она проехала 11 губерний, множество городов, но считала себя «совершенно счастливой», потому что с каждой верстой приближалась к любимому мужу. Анна Васильевна не успевала приехать в Читу, откуда заключенных переправляли в другую тюрьму, и спешила встретить колонну на переезде в Петровский Завод.

О переезде в новую тюрьму в Петровский Завод Андрей Евгеньевич тоже оставил воспоминания: «Сборы наши были не важны: уложили чемоданы, подарили жителям овощи и плоды огорода и всю деревянную посуду нашего хозяйства. Назначено было идти двумя отрядами, потому что дорогою предстояло худое тесное помещение по местности ненаселенной. Первую партию вел плац-майор подполковник Лепарский, племянник нашего коменданта, а вторую – сам комендант. Каждая партия имела достаточное число конвойных солдат и казаков. Для вещей были наняты подводы, ехать было дозволено только больным и раненым, как-то: Фонвизину, Трубецкому, Лунину, Волконскому, Якубовичу… Через каждые два дня перехода имели дневки, поход наш, с лишком в семьсот верст, продолжался сорок восемь дней»17.

Андрей Евгеньевич ожидал, что жена успеет приехать в Читу, и ждал ее со дня на день. Однако Анна Васильевна догнала мужа только на переходе заключенных из Читы в Петровский Завод у деревни Онинский Бор. Конечно, момент встречи с женой запечатлелся и навсегда остался в памяти Андрея Евгеньевича: «В Онинском Бору была дневка. Я провел целый день с товарищами, стоял в одной палатке с братьями Бестужевыми и Торсоном, они, как бывшие моряки, приготовили себе и мне койки из парусины, которую привешивали к четырем вбитым кольям…

После обеда легли отдохнуть, но я не мог уснуть. Юрты наши поставлены были близ большой дороги, ведущей в лес через мостик над ручьем. Услышав почтовый колокольчик и стук телеги по мостику, я выглянул из юрты и увидел даму в зеленой вуале. В мгновение я накинул на себя сюртук и побежал навстречу. Н.А. Бестужев пустился за мной с моим галстуком, но не догнал: впереди пикет часовых бросился остановить меня, но я пробежал стрелой; в нескольких десятках саженей от цепи часовых остановилась тройка и с телеги я поднял и высадил мою добрую, кроткую и измученную Annette. Часовые остановились. В первую минуту я предался безотчетной радости – море было по колено! Но куда вести жену? Она едва могла двигаться после такой езды и таких душевных ощущений»18.

Еще в Читинской тюрьме Андрей Евгеньевич, когда была возможность, поглядывал на портрет