Маршал Еременко. Биография глазами дочери - Татьяна Андреевна Еременко Страница 59

прекрасный, радушный. Они уважали Андрея Ивановича, старались повкуснее накормить, напоить, вина грузинские подавали самые изысканные: «Киндзмараули», «Ахашени», «Цинандали», «Хванчкару». За период лечения мы очень привыкли к грузинской кухне. Особенно Андрею Ивановичу были по вкусу пресные лепешки с начинкой из сыра – «хачапури», он всегда заказывал на завтрак именно хачапури. Приносили всегда свежие, горячие, только что из печи. Кофе никогда не пил, только чай и обязательно полстакана красного вина за завтраком и ужином, так как его убедили, что от этого вина кровь улучшается, а ведь он крови потерял очень много. К завтраку он обычно выходил в халате, наброшенном на пижаму. Еще ему нравилось блюдо под названием «сациви», это отварная курица под соусом из грецких орехов. Вкусно, пальчики оближешь. После завтрака мы отправлялись на процедуру – принимать ванну, он для ног, я – для рук, потому что от постоянного соприкосновения с дезинфицирующими растворами кожа на моих руках иссушилась и потрескалась, к тому же еще и ногти испортились, стали расслаиваться и ломаться. Приняла я и несколько ножных ванн. Дело в том, что как-то в начале ноября в Сталинграде мне пришлось участвовать в эвакуации раненых с правого берега. Волга к тому времени уже почти замерзла, были целые участки льда. В то время как мы вместе с ранеными перебирались на плоту через реку, немцы усилили обстрел, и один снаряд разорвался рядом с нами. От взрыва меня ударило о плот, довольно сильно поранило ногу и сбросило под лед. Я едва не утонула, потому что нога отказала, а намокшая одежда тянула вниз. К счастью, кто-то – не знаю кто – вовремя протянул мне руку и тем самым спас. Но ударенная и обмороженная нога потом еще долго болела. Отсюда и необходимость ножных ванн.

После процедур мы обязательно отдыхали. В Цхалтубо был просто рай: вкусная, здоровая пища, удивительное вино, целительные источники, воздух, – все это помогло реабилитации после ранений, вернуло силы и здоровье; да и лечение пошло на пользу. Здоровье начало поправляться, и Андрей Иванович все больше стал сосредотачиваться на осмыслении Сталинградской битвы. Он не только вспоминал и пытался обобщить свои воспоминания, но и много читал, а читал он газеты, которые освещали события в Сталинграде осенью и зимой 1942 и начала 1943 годов. Подшивки этих газет он специально попросил у грузинских товарищей, и они ему их привезли.

Насколько я понимала, ему было очень важно соединить свои впечатления от боевых действий в Сталинграде с тем восприятием общества, которое отражалось на страницах газет в течение всего периода Сталинградского сражения. И вот в какой-то момент я почувствовала, что Андрей Иванович стал другим. Это случилось как-то вдруг, внезапно. Он весь преобразился, можно даже сказать, расцвел. Он много со мной разговаривал, ведь, по существу, я была единственной постоянной его собеседницей. И из этих разговоров я поняла, что произошло – он почувствовал себя в полной мере счастливым. Он понял, что произошло. Понял это в полной мере, всесторонне. Ведь когда там, в Сталинграде, шли бои, и Андрей Иванович почти сутками следил за их ходом, направлял, исправлял ситуации, отдавал распоряжения, т. е. руководил, – то для него это была работа. Повседневная, сложная, но работа. А когда он попытался осмыслить ее уже по прошествии какого-то времени, то он увидел, что Сталинградская битва была последним испытанием нашего народа на прочность. И наши солдаты и все, кто работал по обеспечению фронта в тылу, это испытание выдержали. И не просто выдержали, а победили. И когда битва была завершена, уже ни у кого не осталось сомнений в том, что произошел перелом и в нашей Отечественной войне, и во всей Второй мировой войне, да можно сказать, и в Истории. Все это Андрей Иванович вдруг осознал и понял, что ему выпала редчайшая или, как сегодня говорят, уникальная возможность стать сопричастным такому великому историческому событию. И мне кажется, что он почувствовал огромное облегчение, когда понял, что его долг перед человечеством, тот долг, который возлагается на человека с момента его рождения, ему удалось выполнить. Ведь человек, вступая в мир, настоящей личностью становится тогда, когда совершает нечто значимое для других людей. Но такая удача выпадает очень немногим людям. Говорят, что для этого нужно оказаться в нужном месте и в нужное время. Наверно, это так. Но ведь и человек, который попадает в это нужное место и в нужное время, должен соответствовать этим обстоятельствам.

Я уверена, что вот именно там, в Цхалтубо, Андрей Иванович пришел к четкому пониманию, что в том массовом героизме, которое проявляли наши солдаты в сражении под Сталинградом, есть и доля участия и его самого. Собственно говоря, иначе и нельзя было подходить к оценке этой ситуации. Ведь Андрей Иванович в Сталинграде был не только одним из воинов, но он был командующим всеми войсками. И от его действий, конечно, немало зависело.

Нина Ивановна Гриб (Еременко).

Цхалтубо. 1943 г.

После войны уже появилось немало всевозможных работ о Сталинградском сражении. Везде писали, что Сталинград сломал хребет фашистскому зверю, послал в нокаут военную машину Германии, переломил ход Второй мировой войны и т. д. Кстати сказать, у нас дома среди архивных документов Андрея Ивановича есть альбом, в котором собраны высказывания наших и иностранных государственных деятелей, ученых, прессы о Сталинградском сражении, а также письма немецких солдат и младших офицеров, где эта же мысль проходит красной нитью3.

Более того, все, что происходило в Сталинграде, наглядно проявилось в послевоенной встрече Андрея Ивановича с фельдмаршалом Паулюсом, о ней тоже можно прочитать в наших архивных материалах, будет интересно. Во время этой встречи Паулюс вторично признал свое поражение от советских войск и противостоящего ему советского военачальника, генерала Еременко А.И.

Но ведь есть еще одно очень важное следствие героической обороны Сталинграда. Андрей Иванович сказал тогда, а мне это врезалось в память на всю жизнь:

– Массовый героизм наших солдат под Сталинградом сделал ясным одно: теперь ни у кого, ни у солдата, ни у военачальника, ни у советских войск, ни у союзников нет больше морального права не быть героями.

То, что происходило с Андреем Ивановичем, естественно, не могло меня оставить равнодушной. Взволнованность его была настолько сильной, а он, действительно, был настолько эмоционально возбужден, что стал даже говорить стихами. Вы представляете, 50-летний генерал, только что прошедший через месяцы напряженной боевой обстановки, словно 20-летний юноша, вдруг начал писать стихи, и не просто стихи, – он написал целую поэму о