Маршал Еременко. Биография глазами дочери - Татьяна Андреевна Еременко Страница 58

После переговоров с Чуйковым, Крыловым и командирами дивизий – в обратный путь. Опять шествие по развалинам, опять переправа через Волгу под свинцовым дождем. И на этот раз все обошлось благополучно.

Я помню то напряженное чувство, которое охватило всех работников штаба, и то нетерпение, с которым они ожидали возвращения командующего. У меня так просто замирало сердце, и когда Андрей Иванович вернулся, я ему сказала о своем страхе. Он мне ответил: «А тем солдатам, которые там воюют, разве не страшно? Ведь для них приезд командующего к ним на позицию – это большое подспорье. Это добавляет им уверенности в нашей победе». И действительно, я представляю себе тех измученных боевыми действиями бойцов, которые, узнав о приезде на их позиции командующего фронтом, с еще большей силой осознали, что все идет по плану командования, что враг обязательно будет остановлен.

Конечно, оценить значимость обороны Сталинграда я не могла тогда, равно как и дать анализ военным действиям, назначениям. Но я прекрасно понимала и видела, что мозгом этой работы был Андрей Иванович Еременко. Признаюсь и повторю, что было просто страшно из-за непрерывного воздействия огня противника, но люди работали, я это видела. Андрей Иванович умел сбрасывать их напряженность, ставил новые задачи, как бы расставлял все на свои места. Так было всегда. Он был решительным и умным руководителем, в нем чувствовалась глубинная уверенность, он был настоящим мужчиной, и я думаю, что это было одной из главных причин, почему я к нему потянулась. Я стала на него смотреть другими глазами.

Никита Сергеевич Хрущев был очень общительным и обходительным человеком. Всегда весел, с шутками, с анекдотами. Он одинаково добродушно разговаривал и с генералами, и с простыми солдатами. Когда он появлялся в штабе и встречал меня, то обязательно говорил самые милые комплименты. И даже мог ручку поцеловать. Он считал меня самой красивой девушкой. «Нинушка, – скажет, бывало, – что-то у меня горло побаливает, посмотри».

Я ведь была постоянно в штабе или на КП в ожидании Еременко, который непрерывно пропадал в войсках, на передовой. А его ноге ведь нужен был покой для лучшего заживления ран, но покоя не было ни днем, ни ночью, так что рана не только не заживала, а напротив, она постоянно воспалялась. Даже через толстый слой марлевой повязки иногда просачивался гной. Температура у Андрея Ивановича вечно была повышена (37,7 – это обычно, а когда напряжен, а напряжен он был постоянно, – 39 градусов). Рубашки расползались от пота. Да, работа командующего – это работа в постоянном накале, в невероятном напряжении всех физических и душевных сил. Так что я постоянно обрабатывала и перевязывала, перевязывала и обрабатывала, обтирала все тело холодной водой.

Хрущев при Андрее Ивановиче становился серьезным, всегда внимательно слушал все, что говорилось, никогда не возражал, говоря, что он не военный человек, что для него главное – боевой дух войск.

Андрей Иванович, конечно, относился к нему уважительно. Он понимал, что Хрущев по своим обязанностям должен информировать «верхи», доносить о любых неблагополучных делах. Но тем не менее Андрей Иванович подчеркнуто старался посвящать Никиту Сергеевича во все детали обстановки на фронте, обсуждать с ним даже самые незначительные свои замыслы по организации боевых действий. Он хотел видеть в Хрущеве своего соратника. И мне кажется, оба они хорошо играли свои роли. Правда, как-то раз, когда мы были одни, и я в очередной раз перевязывала ногу Андрею Ивановичу, он не выдержал и признался мне.

Дело в том, что фронт нас очень сблизил, вернее сказать, та ужасно напряженная обстановка на фронте, и Андрей Иванович иногда в разговорах со мной становился откровенным, чего раньше никогда не было.

Так вот, в тот раз он мне сказал:

– С этим Хрущевым надо что-то делать. Иногда его политические и идеологические замашки вредят общему делу. Вот мы с ним обсудили в доверительной беседе очень серьезный вопрос о наших планах на ближайшее будущее, а он вышел за дверь и сразу начал хвастаться: «Вот мы сейчас решили… мы им покажем… мы такой немцам сюрприз приготовили…» И потом без остановки своим пропагандистским голосом трезвонил об этом всем и каждому вплоть до рядовых солдат в окопах.

Потом, когда мы с Андреем Ивановичем находились в Грузии, где он подлечивал ногу, он мне рассказывал, что ему в Сталинград звонил Сталин и говорил грубые вещи о Хрущеве. Андрей Иванович сказал тогда, что он не поддержал эту линию разговора со Сталиным, потому что почувствовал, что Сталин не столько втягивает его в какие-то нехорошие комбинации, сколько предупреждает о необходимости осторожных отношений с Хрущевым.

Андрей Иванович тогда сказал:

– Я сначала подумал, что Сталин хотел своим звонком подтолкнуть меня к тому, чтобы написать донос на Хрущева. Но сейчас я думаю, что это не так. Для Сталина все-таки важнее было в первую очередь дело. А Никита Сергеевич своими сообщениями наверх не прояснял боевую ситуацию на фронте, а затуманивал ее какими-то несущественными мелочами.

Вообще Андрей Иванович к политработникам на фронте относился по-разному. По большей части они его раздражали своей совершенной некомпетентностью в военных вопросах.

Вообще Андрей Иванович старался о политике и высших руководителях особо не рассуждать. Для него политика была сферой постоянных интриг, от которых его коробило. А они, интриги, играли в его судьбе довольно коварную и существенную роль.

Из всех политических руководителей нашей страны он однозначно позитивно признавал только Сталина, прежде всего, как он говорил, за «прозрачность» его решений. По словам Андрея Ивановича, которые он нередко произносил, особенно в конце 60-х годов, когда работал над мемуарами, Сталин, конечно, был диктатором, но его стремления и цели были четкими и понятными и совпадали с чаяниями народа. Народ любил его и верил ему.

Когда Сталинградская битва закончилась Андрей Иванович по его просьбе был отправлен на лечение в связи с обострением прежнего ранения в ногу. Мы приехали в Цхалтубо в Грузию в санаторий, нас встречали руководители республики с какой-то особенной искренней радостью и теплотой. Они поместили Андрея Ивановича и меня в санаторий, но не просто в санаторий, а в особняк, специально построенный для Сталина; правда, Сталин им никогда не пользовался, потому что никогда не приезжал туда.

И вот там с Андреем Ивановичем стали происходить удивительные на мой женский взгляд вещи. Дело в том, что он был страшно измотанным, изможденным и усталым после Сталинграда. К тому же нога находилась в ужасном состоянии. Но постепенно отдых и лечение начали сказываться. Грузины народ