Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева Страница 43

одну из попыток Н.Д. Фонвизиной увидеть мужа в Петропавловской крепости: «Когда сделалось известным более или менее, к чему будут приговорены заключенные, тогда Фонвизина и, кажется, Давыдова, переодетые, отправились пройтись по стене, окружающей крепость…Так как они были одеты в простое платье, то часовые не обратили на них внимания. Они, держась на известном расстоянии, стали как будто перекликаться, и наконец Фонвизина прокричала: “Приговор будет ужасен, но наказание будет смягчено” (перевод с франц.) В ответ на эти слова разнесся страшный гул по казематам. Узники отвечали: “Merci”»22.

Однако вернемся к дневниковым записям. Они искренне передают чувство нежности к жене, восторг, который испытывал муж при чтении ее писем. К этому времени они были женаты уже четыре года, ему исполнилось 39 лет, но он чувствовал себя так же, как влюбленный мальчишка. Кроме того, дневниковые записи дают понять, что М.А. Фонвизин не надеялся на справедливый суд и скорое освобождение: внутренне он был уже готов к ссылке. Волновало его только обещание жены разделить с ним судьбу его.

9 июня.

«По-видимому, ожидает меня ссылка, и Наталья хочет разделить несчастную судьбу мою. Как ни усладительна душе моей мысль, что она желает единственно быть со мною, но я почитаю недостойным себялюбием согласиться на это и отнять у сирот наших нежную мать их»23.

Осужден М.А. Фонвизин был по 4-му разряду, то есть приговорен к каторжным работам на 12 лет (затем срок был сокращен до 8 лет). Осужденных по четвертому разряду отправляли в Сибирь позже, чем тех, кто был осужден по 1-му и 11-му разрядам. Первые заключенные, отправленные в июле 1826 года, попали на работу в Благодатский рудник – это был самый тяжелый период каторги. М.А. Фонвизин, Н.В. Басаргин, Ф.Б. Вольф были отправлены 21 января 1827 года и попали уже на каторгу в Читинский острог. О том, как отправлялись и как следовали декабристы к месту ссылки, вспоминал Н.В. Басаргин. «Наконец надобно было отправляться. Я сел с Фонвизиным в одну повозку, на что фельдъегерь охотно согласился. Он сам видел, как плохо я был одет для зимнего путешествия. На Фонвизине же была медвежья шуба и сверх того у него для ног было теплое одеяло. Сидя с ним вместе, мне легче было предохранить себя от холода. Дорогой Фонвизин рассказал мне, что жена его узнала и сообщила ему, что нас везут в Иркутск и передала 1000 рублей, которых достанет нам и на дорогу, и на первое время в Сибири»24.

На эти деньги, как вспоминал Николай Васильевич, удалось купить по дороге еще теплое одеяло, кое-какие вещи и еду. Как видим, уже в дороге на каторгу проявлялось то «братство», которое помогло выжить декабристам, имеющим дополнительные доходы, и другим осужденным, вовсе не имеющим денег. Правительство отпускало на содержание осужденных крохотные суммы: так, в сутки отпускалось 6 копеек меди и на месяц два пуда муки, «по общему положению всех ссыльнорабочих»25.

В Читинский острог осужденные прибыли в марте 1827 года. Сразу стало понятно, что каторга – это не только тяжелый труд, но и отвратительные условия содержания заключенных. О том, как заключенных разместили в Большом каземате, Михаил Александрович позже написал Н.Н. Шереметевой:

«Нас было помещено 12 человек в одной комнате, и мы носили еще тогда железы. Вы можете представить, как шумно было наше собрание, – я не в состоянии был читать какой-нибудь роман, не требующий ни малого напряжения внимания»26.

И.Д. Якушкина доставили в Читу в декабре 1828 года, и таким он увидел своего друга: «В сумерки плац-адъютант Коломзин тайно привел ко мне Фонвизина. После продолжительной разлуки мы нежно обнялись с ним. Он похудел; раненный в ногу во время кампании 1813 года, оковы по временам очень его беспокоили. Он часто получал письма от жены своей, которая собиралась скоро к нему приехать»27.

Заметим, что впечатления от Читы у Фонвизина и других заключенных, доставленных с ним, резко отличаются от тех, которые начинали прохождение каторги с Благодатского рудника. Там людей охватывало отчаяние, наступало состояние безнадежности. В Чите и казематы были более просторные, и работа не такая тяжелая, однако убедить себя, что в таких условиях придется жить и трудиться годы, было невозможно. Поэтому М.А. Фонвизин решил отговорить жену от поездки в Сибирь. В письме (в окт. – ноябре) он решительно писал жене:

«Жертвы, которые ты желаешь мне принести, следуя за мной в эти ужасные пустыни, огромны! Ты хочешь покинуть ради меня родителей, детей, родину, – одним словом все, что может привязывать к жизни, и что я могу предложить тебе взамен? Любовь заключенного – оковы и нищету… Твое доброе сердце слишком разбужено великодушием и сочувствием к моему несчастию, и я был бы недостоин твоей привязанности, если бы не остановил тебя на краю пропасти, в которую ты хочешь броситься»28.

Отговаривая жену от приезда к нему, Михаил Александрович все же постоянно думал о ней. А.Е. Розен вспоминал: «В минуты душевного терзания (Фонвизин. – Примеч. авт.) с величайшей любовью, беспрестанно любовался ее портретом»29.

В решении Натальи Дмитриевны ехать к мужу в Читинский острог есть что-то недосказанное. Для Екатерины Ивановны Трубецкой не существовало вопросов. Ожидая приговора, она знала: если мужу будет оставлена жизнь, она сразу после его высылки последует за ним. Трубецкая любила мужа и понимала, что жить без него она не сможет. Такой искренней, сильной любви Наталья Дмитриевна, судя по всему, не испытывала. Это подтверждают строки из письма А.В. Якушкиной к мужу:

«Вчера я была у Фон Визиной; она скоро едет. Как я завидую ее судьбе! Она соединится с человеком, которого, быть может, и не любит, а я лишена возможности видеть тебя, кто один только составляет мое счастье»30.

Как видно из письма Анастасии Васильевны, для окружения Натальи Дмитриевны не было тайной отношение ее к мужу. Все всё видели и понимали, кроме Михаила Александровича, мужа, как часто это бывает.

Н.Д. Фонвизина приехала в Читу в марте 1828 года. Какой же увидела Мария Николаевна Волконская Наталью Дмитриевну? «Фон-Визина приехала вскоре после того, как мы устроились; у нее было совершенно русское лицо, белое, свежее, с выпуклыми голубыми глазами; она была маленькая, полненькая, при этом – очень болезненная; ее бессонницы сопровождались видениями»31.

Н.И. Лорер считал Наталью Дмитриевну «одной из прелестнейших женщин своего времени. В ее голубых глазах отсвечивалось столько духовной жизни, что человек с нечистой совестью не мог смотреть ей прямо в эти глаза»32.

К сожалению, портретов Натальи Фонвизиной 20–30-х годов, правдиво, удачно отразивших ее облик, мы увидеть не можем –