Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 33

В статье в первую очередь бросается в глаза самоуверенность и безоговорочность, с которой автор клеймил «скучные филиппики Короленко», не видя в них ни малейшей крупицы правды. Такое отношение выглядит особенно странным на контрасте с прозвучавшими в статье уверениями, что Короленко – «учитель жизни». Невольно возникает вопрос: как же мог он так стремительно, за считаные месяцы, переродиться из духовного «вождя и учителя», каждое слово которого воспринималось с вниманием и восторгом, в слабодушного «уездного пророка», выразителя никчемных «обывательских» представлений? И не ставит ли подобная «словесная диалектика» под сомнение искренность дореволюционных оценок творчества писателя? Получается, что все, чему он учил, – гуманность, честь, великодушие, духовная красота, порыв к прекрасному – скоропостижно скончалось сразу же после совершения пролетарской революции.

К сожалению, именно такая удивительная логика водила пером Луначарского, рассуждавшего об омертвелости старых нравственных устоев в эпоху революции, которую «любить могли только железные сердца, не знающие жалости, когда дело идет о решительной борьбе со злом». В его образах и эпитетах через край переливалось безграничное упоение революционной бурей, сметавшей все на своем пути. «Все, кого Революция Труда низвергла, – шипели и готовили месть… – писал нарком. – Все сентиментальные, влюбленные в право, женственные, обожатели красивого – отошли в благородном негодовании. Оно смешно. Что такое ваша любовь, по сравнению с плодотворной грозой революционной ненависти, которая с грохотом, железной рукой, распахивает ворота нового мира? Что такое ваша «красивенькая красота» по сравнению с бурной, стихийной красотою творимой жизни?»[103]

Короленко, с его «мягким сердцем, растерянностью перед беспорядком, исключительностью и жестокостью революции», должен был, по призыву Луначарского, «остаться в стороне», ведь «людям чистой любви нельзя идти в ногу с людьми, одержимыми духом истории…». И только потом, когда победит мировая революция («Собирается всемирный конгресс Советов Труда. Россия, истерзанная борьбой, но победившая, всеми чтимая, заключает новые договоры с свободными сестрами»), победители обратятся к писателю: «Отец наш, милый апостол жалости, правды, любви… Вот теперь – наступает весна красоты, и любви, и правды: твори, отец, учи. Грозное время, когда ты, мягкосердный, невольно растерялся – прошло. Потоп схлынул. Вот, голубь с масляничною ветвью, иди сажать розы на обновленной земле»[104].

В этих рассуждениях наркома – главный нерв его полемики с писателем. Если, с точки зрения первого, революционная гроза и свойственное ей насилие отменяли законы «жалости, правды, любви», которые войдут в свои права лишь после всеобщей победы «свободы и братства», то, по мнению второго, именно в дни революционной схватки никто не должен был забывать о вечных человеческих ценностях.

Теперь с высоты «птичьего полета» сегодняшнего дня над ушедшими в прошлое годами мы все отчетливее видим, какой колоссальный ущерб нанесло делу строительства нового общества забвение выстраданных человечеством, казалось бы, простых, но столь насущных нравственных норм, когда мораль была превращена не просто в служанку, а в безропотную «ключницу» политики, открывающую с помощью одних и тех же затертых ключей «классового подхода», «интересов пролетариата», «революционной необходимости» двери к оправданию любых потерь, трагедий и жертв. Конечно, истоки этой драмы кроются в глубине конкретно-исторических, психологических и прочих особенностей эпохи революционного переворота, сложившихся закономерно и неотвратимо, но мы не должны забывать и о той неблаговидной роли, которую играли красноречивые пропагандисты низвержения морали в пучину революционной стихии, особенно если они занимали столь высокие посты. Одновременно нам следует по-новому оценивать сегодня и тех, кто, несмотря на постоянные грозные обвинения со стороны, не боясь примесей утопизма и романтизма в своих взглядах, продолжал даже в самые суровые времена напоминать о незыблемости красоты, любви и добра как основ человеческой жизни.

Короленко познакомился со статьей Луначарского в 1918 г., о чем он говорил ему в 1920 г., но отвечать на нее не стал.

Встреча в Полтаве

Резкая критика писателем В.Г. Короленко большевиков с самого начала их прихода к власти, о которой прекрасно знал Ленин, подтолкнула вождя большевиков стать инициатором встречи А.В. Луначарского с писателем, жившим в Полтаве. Получается, что именно Ленин выступил «крестным отцом» писем Короленко к наркому просвещения. По воспоминаниям В.Д. Бонч-Бруевича, между ним и Лениным состоялся следующий разговор о Короленко, который имел место, по-видимому, весной 1920 г.

«Не понимает он задачи нашей революции, – говорил Владимир Ильич. – Вот они все так: называют себя революционерами, социалистами, да еще народными, а что нужно для народа даже и не представляют. Они готовы оставить и помещика, и фабриканта, и попа – всех на старых своих местах, лишь бы была возможность поболтать о тех или иных свободах в какой угодно говорильне. А осуществить революцию на деле – на это у них не хватает пороха и никогда не хватит. Мало надежды, что Короленко поймет, что сейчас делается в России, а впрочем, надо попытаться рассказать ему все поподробней. Надо – просить А.В. Луначарского вступить с ним в переписку: ему удобнее всего, как Комиссару народного просвещения и к тому же писателю. Пусть попытается, как он это отлично умеет, все поподробней рассказать Владимиру Галактионовичу – по крайней мере пусть он знает мотивы всего, что совершается. Может быть, перестанет осуждать и поможет нам в деле утверждения советского строя на местах».

В.И. Ленин и А.В. Луначарский обходят строй почетного караула, направляясь к месту закладки памятника «Освобожденный труд» на Пречистенской набережной. 1 мая 1920 г. (РИА «Новости»)

При первом же свидании с Анатолием Васильевичем Владимир Ильич рассказал ему о возмущениях В.Г. Короленко и распорядился все сведения из Полтавы о выступлениях Короленко пересылать лично А.В. Луначарскому[105].

Как видим, Ленин первоначально поставил перед Луначарским задачу сосредоточить у себя всю информацию по поводу «выступлений» Короленко и вступить с ним в переписку, придавая этому делу важное значение и не теряя надежды на сближение писателя с советской властью. Однако вскоре представилась возможность встречи наркома с Короленко, что, естественно, сулило большие результаты.

Как свидетельствуют документы, разговор между Лениным и Луначарским по поводу его поездки к Короленко мог состояться в первых числах мая 1920 г., когда ЦК одобрил командировку наркома на Юго-Западный фронт, а именно 1 мая, во время совместного участия Ленина и Луначарского в закладке памятника К. Марксу на Театральной площади и памятника «Освобожденный труд» на Пречистенской набережной около храма Христа Спасителя.

В.И. Ленин и А.В. Луначарский на закладке памятника Карлу Марксу на площади Свердлова. Фрагмент фотографии. Москва. 1 мая 1920 г.

Фотограф П.А. Оцуп. (РИА «Новости»)

Как бы то ни было, 9 мая 1920 г., находясь уже