Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 34

в Харькове и собираясь посетить штаб 14-й армии, Первую конную армию, Николаев, Херсон и Одессу, нарком писал своей жене А.А. Луначарской: «Меня направляют сейчас в Полтаву, где я имею поручение, помимо антипольской агитации, в которой крайне нуждаются, так как Украина смущена, раскрыта и полна всякими так называемыми бандами, то есть не понявшими своих идей анархистами и патриотами, но также и переговорить самым серьезным образом с В.Г. Короленко»[106].

Луначарский приехал в Полтаву 12 мая 1920 г., но не смог в ней задержаться и ограничился посланным к Короленко письмом, в котором сожалел о несостоявшейся встрече. «Мне очень жаль, – записал тогда же в дневнике Короленко, – что не пришлось с ним повидаться. Любопытно, и это был случай выяснить себе многое и м<ежду> прочим выяснить также свою точку зрения перед одним из теперешнего центра. У меня складывается в голове проект письма, с которым хочу к ним обратиться. Пожалуй, лучше всего обратиться именно к нему. Можно будет писать, как к литератору»[107].

Получается, что появившееся у Короленко желание написать Луначарскому письмо (пока лишь одно) с открытым прояснением своих взглядов перед «ними», вождями Советской республики, совпало с аналогичной задачей, поставленной Лениным перед Луначарским. Вскоре после этого писатель приступил к написанию так и не законченного пространного письма к наркому, которое затем перерастет в целый цикл писем к Луначарскому. Это очень важное для нашего повествования письмо, впервые опубликованное автором настоящей книги по оригиналу, хранящемуся в Отделе рукописей РГБ (ОР РГБ. Ф.135/I. К. 18. Д. 1070. Л. 1–2) в журнале «Волга» (1991. № 1. С. 134–135), свидетельствует о том, что еще до своей встречи с наркомом Короленко решил обратиться к большевикам с подробным разъяснением своих взглядов, а также проясняет мотивы такого обращения. Процитируем это письмо, чтобы понять замысел писателя и его основные тревоги.

«Дорогой Анатолий Васильевич, – писал Короленко. – Я тоже сожалел о том, что нам не пришлось повидаться во время Вашего молниеносного пролета через Полтаву. Хотелось потолковать о многом. Статью Вашу обо мне после моего нападения я, конечно, читал и охотно признаю, что ответ был проникнут дружественным чувством. Но Вы мне дружески предоставляете «сеять розы», а у меня всю жизнь, с самого начала моей карьеры было стремление одними розами не ограничиваться, а кроме того вмешиваться так или иначе в жизнь. Вы, большевики, прекратили не для одного меня это искушение так радикально, что теперь мнения инакомыслящих не слышите. Над всей Россией слышно только мнение одной партии. Это, конечно, от того, что вы намерены перестроить все общество на скорую руку, без разномыслий, и, значит, без разговоров. А там дадите когда-нибудь и свободу мысли и слова, только после того, как все уже будет сделано. Только бы теперь Вам не мешали. Но, – что станете делать! Не у меня одного есть эта потребность вмешательства мысли и слова, и ее подавление производит впечатление тяжкого лишения. Раз мне уже пришлось писать моему приятелю Раковскому следующее: я никогда ни для каких властей не составлял докладных записок. Всегда, где мог, говорил с властями гласно. Теперь делать нечего, приходится писать докладные записки, когда людей расстреливают без суда на улицах. Он, спасибо ему, в некоторых особенно ярких случаях эти мои докладные записки принимал во внимание.

Теперь, когда в голову мне все более и более теснятся настойчивые гнетущие мысли о том, что мне представляется гибельно, я думал было обратиться с такой «докладной запиской» к В.И. Ленину. Но потом подумал, что будет проще написать Вам, в ответ на Ваше дружеское напоминание. Вы продолжаете, несмотря на ясно выраженное разногласие, относиться ко мне как критик к писателю, и мы можем обменяться этими мыслями как два литератора, а не как обыватель, пишущий непрошеные докладные записки обремененным государственными делами людям. Не взыщите поэтому, если это письмо будет длинновато».

Как видим, писатель подумывал об обращении и непосредственно к Ленину, но посчитал более удобным писать наркому, не обременяя самого вождя революции. Однако писатель, по-видимому, надеялся, что и в таком случае до Ленина так или иначе дойдет все высказанное в письмах. Любопытно, что в черновике незаконченного и неотправленного письма к наркому Короленко вычеркнул следующие слова, объясняющие его отказ писать прямо Ленину: «…Незачем отнимать у него время».

Далее в неотправленном письме Короленко опроверг тезис Луначарского, что в 1917–1918 гг. «трудно было рассмотреть настоящую сущность совершающихся событий» и что он остается «при том своем мнении». И уже в следующих словах он фактически признал «победу большевиков» над всеми врагами, но предупредил их, что это может быть «пиррова победа», и вот почему: «Большевики совершили гибельную ошибку. Правда, вы побеждаете всюду. Правда, ваша армия производит впечатление наиболее дисциплинированной, и, как ни мало ей еще доступны социалистические идеи, – эти идеи все-таки кое-где просвечивают в то время, как ваши противники ознаменовали свой проход погромами и резней мирного населения. (Я пока не говорю о новой волне, идущей с Польши. Об этом пока точно не знаю. Для меня достаточно, что это – внешнее нашествие.) Но вы упустили из виду одно огромное по важности обстоятельство. Искрестив всю Россию разными внутренними фронтами, вы, большевики, забыли один фронт, наиболее существенный и грозный.

Фронт этот – природа.

Знаю, что сказать это, сказать, что человек вечно борется и привык в течение многих тысячелетий побеждать природу, – значит сказать банальность. Но указать на то, что вы, большевики, с этой общепризнанной истиной не считаетесь и закрываете на нее глаза, – значит указать на поразительную и общепризнанную истину. Вы действуете так, как будто все дело только в людях. Устроить кое-что между собой, – и все. А что, пока вы боретесь и глушите друг друга, – природа, всегда как будто враждебная и всегда как будто настороженная, – освобождается от человеческой власти и начинает побеждать ее, – об этом вы не думаете. Вы рассуждаете так, как тот философ, который утверждал, что войну придумали воины, религию – жрецы, все для своей выгоды. Но это – великая ложь. А от лжи… гибнут правительства. От условной лжи рухнуло и самодержавие. И вы не хотите видеть, сколько условной лжи вы уже накопили сами».

Одна из самых последних фотографий В.Г. Короленко. Полтава, 1921 г.

Фото Харлаба. (Полтавский мемориальный музей В.Г. Короленко)

Короленко в противовес мифам, что в России «мужик пьянствует, а не работает» (на самом деле главная «его особенность – труд, а не пьянство. Иначе вся Россия давно вымерла бы от голода») и что «буржуазия только и делала, что стригла