Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич Страница 30

поведение прежних своих друзей Москва объяснила исключительно происками Литвы, которая и должна была расплатиться за набеги татар. Понятно, логика Москвы была бы несколько иною, если бы положение Польско-Литовского государства не было так печально: по династическим и другим счетам Сигизмунду приходилось стать во враждебные отношения к императору, ордену и другим европейским государствам. Глинский, внимательно следивший за делами своей родины, убедил Василия III начать войну. Великий князь под предлогом мщения за упомянутое оскорбление Елены в декабре 1512 года двинулся к Смоленску[325].

Хотя в Литве, по обыкновению, не были приготовлены к войне, но и Василий Иванович, потеряв очень много войска на штурме Смоленска, принужден был без всякого успеха возвратиться в Москву (в марте 1513 г.). Но неудача первого похода не заставила его отказаться от своих планов. Василий Иванович настойчиво и энергично стремился к заветной московской цели – подчинению Смоленска. Без сомнения, что его энергию поддерживал главным образом Глинский, которому, как передают, Василий обещал Смоленск на правах удельного князя, да и сами литовцы, которые, желая выиграть время для сбора войска, то и дело посылали в Москву послов с примирительными речами и тем обнаруживали свою слабость.

Василий III. Гравюра А.Теве

В июне 1513 года из Москвы направилось к Смоленску новое войско с князем Репнею-Оболенским во главе. Начальник смоленского гарнизона Юрий Сологуб вздумал было помешать обложению, выступил против Оболенского, но был разбит и бежал в город. Весть о поражении Сологуба побудила Василия лично прибыть к Смоленску. Но осада затянулась до зимы: грамоты и увещания Василия на смолян не действовали – великий князь принужден был вторично снять осаду и со стыдом возвратиться в Москву[326].

Эти два похода убедили Сигизмунда, что решение Москвы относительно Смоленска бесповоротно, и король с удвоенной энергией продолжал свои приготовления к войне. Кроме попыток к примирению с Москвой, король деятельно ведет переговоры с враждебным к нему Великим магистром, поступается при этом своим достоинством сюзерена и, в конце концов, добивается если не помощи, то обещания ее, что освобождало Литву от врага с тыла. В Литве же 24 мая король разослал повсюду окружную грамоту о сборе шляхты к 24 июня в Минске, так как Смоленск был обложен в третий раз с 16 мая и на выручку его думал идти сам король[327].

На этот раз осада. Смоленска была удачна для Москвы, и 1 августа, на четвертый день после сдачи, Василий торжественно вступил в город, где епископ Варсонофий здравствовал государя «на отчине его». Московские летописцы, а за ними и русские историки, говорят, что осада продолжалась один день и падение Смоленска приписывают артиллерии, которая тремя залпами произвела ужасающее опустошение в городе. Наоборот, известия литовской редакции приписывают все подкупу, измене. Те и другие известия одинаково односторонни: нельзя допустить, чтобы пушки, обстреливавшие город в два предыдущих похода по целым месяцам, теперь могли решить дело тремя залпами; странно также и то, что удаляющиеся в Литву защитники Смоленска осыпаны милостями Василия, а главный защитник, Сологуб, предан в Литве казни. На самом деле, отрешившись от патриотической окраски летописей, нужно сказать, что осада продолжалась два с половиною месяца; так как в русском городе, каковым был Смоленск среди литовских городов, была, конечно, и русская партия, то возможно, что она много содействовала сдаче города, подобно тому как немного позднее литовская партия хотела опять сдать город Острожскому[328].

После взятия Смоленска московское войско двинулось вглубь Литвы, захватывая по пути города Мстиславль, Кричев, Пропойск и т. д. Между тем Сигизмунд с войсками уже стоял в Борисове. Узнав о взятии Смоленска и движении московских войск, он оставил для личной охраны 4-тысячный отряд, остальные войска, в количестве около 30 тысяч, послал с Константином Ивановичем навстречу неприятелю. Вскоре после переправы через Березину Константину Ивановичу пришлось столкнуться с московскими воеводами. 27 августа произошла первая, довольно упорная, битва: поражение неприятеля принудило его к отступлению. Попытка удержать движение Константина Ивановича при переправе через реку Бобр опять окончилась неудачею, после чего московские воеводы продожали отступать вплоть до Орши, уже не пытаясь задерживать литовско-польское войско, которое 6 сентября приблизилось к Днепру. Переправа через эту реку была бы весьма затруднительною при большей бдительности московских воевод; но они ограничились занятием только одного брода. Благодаря такой оплошности неприятеля, Константин Иванович приказал навести плавучие мосты для пехоты, а конницу переправил в брод под самою Оршанскою крепостью. Неприятель не мешал переправе, рассуждая, как рассказывают летописцы, что лучше одним ударом сразу обессилить Литву, чем оставлять свежие неприятельские силы за Днепром.

К ночи 7–8 сентября 1513 года все литовское войско было уже на левом берегу Днепра, и, подвинувшись версты на две, стало в виду главных московских полков, которыми начальствовали Голица и Челяднин, по Соловьеву, соперничавшие друг с другом. В виду московских полков Константин Иванович устроил свое разноплеменное войско, почти втрое слабейшее неприятельского.

На рассвете 8 сентября началась славная для Константина Ивановича битва под Оршей. Московские полки произвели легкое нападение на литовцев, но были отбиты. Тогда москвичи попытались обойти небольшое литовское войско и ударить с тыла. Это заметили стоявшие на флангах поляки и стойко выдержали напор неприятеля. Нападения же на центр, где стояла Литва, были нерешительны и весьма губительны для Москвы ввиду того, что в центре литовского войсжа гетман расположил самых искусных стрелков. Вплоть до полудня битва шла вяло и нерешительно, войска сражались без перевеса. Наконец московские воеводы решили сделать общее нападение всеми силами, причем главным местом, куда направились сильнейшие московские полки, был литовский центр. Завязалась ужасная сеча.

Вдруг литовцы колеблются, отступают назад и бегут в стороны. Москвичи погнались за ними целым полком. Благодаря этому заранее задуманному Константином Ивановичем маневру, главный московский полк очутился лицом к лицу с литовскими пушками. Залпы озадачивают и смешивают преследующий полк; оп обращается в бегство, преследуемый сначала пушками, а потом конницею Константина Ивановича, которая прорывается в центр «большого полка» и вносит страшное опустошение в ряды неприятеля. Общая паника московского войска следует за расстройством главного полка и вся 80-тысячная московская армия обращается в поголовное бегство. Преследование бегущих обращается в бойню; в небольшой, но быстрой реке Кропивнице трупы утонувших и убитых задерживают течение, вода реки делается красною от крови. Только ночь да густые леса прекращают это ужасное зверство. Поражение Москвы было ужасное, неслыханное, давно небывалое: около 30 000 убитых и утонувших, 37 пленных воевод, князей, бояр и окольничих, полторы тысячи боярских детей и до 8000 пленных ратников!.. «Бысть, – говорит летописец, – побоище великое москвичом