Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов Страница 22

при консулах Вассе и Филиппе, скончался и Аркадий, оставив преемником себе сына Феодосия, только что переставшего питаться молоком, и дочерей Пульхерию, Аркадию и Марину – в самых молодых летах. – При этом, кажется мне, Бог весьма ясно показал, что царям всего важнее благочестие, без которого и войска, и царское могущество, и другие средства не благонадежны. Итак вседержащая божественная сила, предвидя в Феодосие царя благочестивейшего, попечение о нем и об империи вверила сестре его Пульхерии. Хотя ей не было и 15 лет (здесь историк говорит о перевороте, учиненном Пульхерией в 414 г., когда Феодосий давным-давно перестал питаться молоком. – Е.С.), но она не по летам обладала умом мудрейшим и как бы божественным. Прежде всего и свое девство посвятила она Богу, и к тому же направляла жизнь своих сестер – с намерением удалить из царского дворца всякого мужчину и чрез то уничтожить всякий повод к ревности и козням. А чтобы утвердить свои распоряжения и сделать свидетелями своих поступков Бога, иереев и каждого подданного, она в память своего девства и правления брата поставила в церкви Константинопольской священную трапезу, чудное произведение, сделанное из золота и драгоценных камней и прекрасное на вид, и то же написала на передней стороне трапезы для всеобщего сведения. Приняв на себя заботы правления, Пульхерия римским миром управляла прекрасно и весьма благоприлично, делала хорошие распоряжения, скоро решала и излагала, что должно, старалась правильно говорить и писать на языках латинском и греческом, и славу всего, что делалось, относила к брату, также старалась дать ему образование, сколько можно приличнейшее царю, и питала его душу свойственными его возрасту науками. Люди сведущие учили его ездить на коне, владеть оружием и сообщали ему познания в науках. Сама же сестра давала наставления, как держать себя прилично и по-царски в выходах, показывала, какое следует надевать платье, как надобно сидеть и ходить, воздерживаться от смеха, быть то кротким, то строгим, смотря по обстоятельствам, и прилично расспрашивать просителей. Пульхерия не менее руководила его и к благочестию, приучая постоянно молиться, посещать церкви, украшать молитвенные домы приношениями и драгоценными утварями, почитать иереев и других добрых людей, вообще всех любомудрствующих по закону христианскому; тщательно и мудро также предотвращала она всякий случай, грозивший вере введением новых и ложных догматов. И если в наше время нет новых ересей, то главною причиною того, как увидим после, была она. А с каким усердием исполняла Пульхерия дела благочестия, сколько завела домов для бедных и странных, также монашеских обителей, назначив для содержания этих заведений постоянную сумму денег, а для живущих в них известное количество хлеба, – перечислять все это было бы долго. Кто, не доверяя моим словам, захотел бы узнать истину на самом деле, тот несомненно убедился бы, что я пишу не по пристрастию, когда по этому предмету рассмотрел бы записки начальников царского дворца и потом разобрал написанное мною, согласны ли слова мои с самым делом. – Кому же для удостоверения и этого мало, тот пусть поверит самому Богу, который за ее благочестивую жизнь имел к ней всегда столь великое благоволение, что немедленно внимал ее молитвам и часто предоткрывал ей, что надлежало делать. Ведь Бог, вероятно, никогда не удостаивает своего благоволения людей, если они не сделаются того достойными… Бог нередко предоткрывал царице будущее, и что весьма много было случаев, в которых являлось Его благоволение к ней и к ее сестрам; ибо и сестры ее вели одинаковый с нею образ жизни, заботились об иереях и молитвенных домах, были щедры к нуждающимся странникам и бедным, имели всегда общий стол, вместе делали выходы, вместе ночью и днем хвалили Бога и, как прилично достоуважаемым женам, занимались тканьем и подобными работами. Праздность и роскошь они считали недостойными священного девства, которому посвятили себя, а потому изгнали их из своей жизни, – несмотря на то, что были царевны, родились и воспитаны в царском дворце. За это Бог явно показывал к ним свою милость и хранил их дом. А между тем с возрастанием Державного возрастала и империя; все козни и войны против него прекращались сами собою» («Церковная история», IX, 1, 3).

Золотой солид с изображением Пульхерии

Цветасто, не правда ли? Сладостно, что аж приторно. Явно, тут не вся истина. Что пишет по этому же поводу другой современник, только уже язычник, Эвнапий?

«При царице Пульхерии выставлялись на публичную продажу народы для желающих купить управление ими. Большие и малые продавались явно у публичных банкиров, как всякий другой товар на рынке. Кто хотел грабить Эллиспонт, покупал Эллиспонт. Этот покупал Македонию, другой – Кирину, смотря по тому, как кто был расположен обижать других или мстить личным врагам. Всякому можно было покупать управление и одним народом, и многими народами во вред подвластным. В этом состояла власть викария и проконсула. Нечего было бояться несчастных, вымерших вместе с законами указов, по которым должно подвергать наказанию продавцов правосудия. Законы были не то, что слабее и тоньше паутины, как говаривал скиф Анахарсис, – они рассеивались и разносились легче праха. Получивший в управление один народ или несколько народов имел при себе двух или трех воинов, которые входили к нему в боковую дверь. Не желая скрываться (?), он делал обнародование через молчаливых глашатаев, – если какое-нибудь обнародование может быть сделано в молчании, – приказывал, как говорит Омир (т. е. Гомер. – Е.С.), “звать на собрание каждого мужа по имени – не кричать – и сам между первыми действовал”. Через этих безгласных глашатаев начальник говорил каждому на ухо, что он купил подчиненных за столько-то, что было необходимо нужно заплатить эту сумму или терпеть неприятности, что имение могло быть описано, жизнь отнята. Люди зажиточные и подлежащие повинностям со вздохом вносили деньги; недостаточных публично били бичами. Был и другой предлог. Появился род людей, по бедности и по отчаянности своей пренебрегавший все опасности и самую смерть. Эти люди, не терпя таких обид, бросались к эпарху двора с жалобами на грабительство. Эпарх, притворно придавая делу важный вид, потому что и сам был некогда в том же положении, хватал обвиняемого, а обвиняющих хвалил за их смелость. Дело было разбираемо судом. Эпарх двора объявлял просителям через вернейшего евнуха: “Ступайте, приятели, и считайте за счастье, что уходите с головами: подчиненным не позволено подавать доносов”. Итак, они уходили, щупая у себя головы и радуясь, что они еще на месте. Одерживавший такую Кадмийскую победу был гораздо несчастнее. Он купил