Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 21

И Ленин не мог не оценить «твердого партийца», не боявшегося конфликтов ни с местными начальниками, ни с московскими. А причин для возникновения конфликтов было предостаточно, достаточно внимательно вчитаться в донесения и статьи наркома об обстановке в недалеком от столицы крае. И в них можно увидеть совсем не «приглаженный и чистенький» образ Гражданской войны.

Что стоит, к примеру, рассказ наркома об Уренском районе Костромской губернии: «Там выбран был царь, ныне взятый в плен и подлежащий расстрелу, с этим краем ведется форменная война. Мы хотим во что бы то ни стало выкачать оттуда те 200 или 300 тысяч пудов, которые имеются в безусловном излишке в этой части уездов. Крестьяне сопротивляются и ожесточились до крайности. Я видел страшные фотографии наших товарищей, с которых варнавинские кулаки содрали кожу, которых они замораживали в лесу или сжигали живьем. Я не удивляюсь поэтому полученной вчера телеграмме от т. Бонч-Бруевича, в которой приведены жалобы тех же самых варнавинских крестьян на жестокости усмирения, впрочем, по-видимому, совершенно ничтожные по сравнению с дикой свирепостью кулаков»[38].

А вот рассуждения наркома о положении в деревне: «Деревня, по выражению одного из товарищей, в лице среднего крестьянина просит только об одном: оставить ее в покое, этого просит деревня, которая хлеба все равно дать не может. Когда производилась хлебная реквизиция… то все равно приходилось отдавать почти весь этот хлеб, реквизированный у кулаков, местной бедноте… Я думаю только, что это не злостная провокация, а провокация тупости и глупости. Подумайте: отобрав у здешнего крестьянства почти сплошь всех лошадей, подрезав в корне крестьянское хозяйство целой губ. Генеральный штаб требует теперь еще двух тысяч лошадей. Конечно, местные товарищи, люди железной энергии и железной дисциплины, дадут эти две тысячи лошадей, убитыми будут иметь, может быть, тысячи 4 людей, покачнется еще доверие крестьянства к Советской власти, и окончательно пущено будет ко дну хозяйство целой губернии»[39].

Далее в докладе Ленину нарком требовал поставить в Костромскую губернию хотя 300 тысяч пудов хлеба, иначе «помимо местной катастрофы, т. е. голода, повышенной смертности и бунтов, мы будем иметь еще и всероссийскую катастрофу, т. е. полное отсутствие дров на следующую зиму; и с этим надо торопиться». Интересно, что Луначарский просил Ленина после прочтения своих писем «передавать их тов. Сталину». Больше всего наркома «бесил» бюрократизм и волокита советских органов, как «если бы какой-нибудь злой враг России» придумал все это[40].

Из Костромы он писал Ленину: «Во всяком случае должен сказать, что как я ни верил в способность русского человека потонуть в бумажном море – действительность превзошла мои ожидания. Буквоедство идет поистине пошехонское. Анекдоты на каждом шагу. Если мы не предпримем каких-то революционных мер, то мы погибнем, конечно, из-за нашей канцелярской волокиты. Эта волокита связывает местных работников буквально по рукам и по ногам»[41].

В Ярославле в июле 1919 г. Луначарский вообще задумался, а не является ли это «прямой частью злоумышленного плана дезорганизовать российское хозяйство. Я отсюда, в провинции, вижу столько головокружительных нелепостей, идущих от Центра, что как я нимало склонен к этим фантастическим представлениям о повсюду гнездящемся контрреволюционном заговоре, но иногда положительно отдаешься во власть этого кошмара, иначе пришлось бы допустить совершенно непроходимую человеческую глупость… При таких условиях прямо приходишь в отчаяние и начинаешь думать, что есть и пароходы, и топливо, и хлеб, а нет только одного – самого обыкновенного человеческого смысла… Повторяю, Владимир Ильич, сердце надрывается, в какую пустыню превращена Волга. Кругом несметные лесные богатства. Внизу самые хлебные чуть не во всем мире губернии. В городах достаточное количество стоит пароходов и барж, а на севере самый ужасный голод начинает вымаривать население. Во всяком случае, если бы среди нас действительно работали контрреволюционеры, поставившие себе целью погубить нас, то они могли бы нынешнюю волжскую продовольственную кампанию зачислить в список своих самых блестящих побед»[42].

Как видим, нарком совсем не стеснялся в выражении своего негодования от увиденного и эти нелицеприятные выводы подкреплял предложением конкретных мер по исправлению ситуации: «Мы не можем сидеть сложа руки, когда народ гибнет от голода!»[43] Нарком явно не был склонен безоглядно следовать линии партии на ликвидацию мелкого хозяйства: «Костромской городской совет… уничтожил частный торговый аппарат, но и здесь он поступил с тем же тактом и не тронул мелкую торговлю или, по крайней мере, скоро оставил ее. Неописуема была радость всех тех маленьких часовых мастеров, уличных торговцев, самостоятельных ремесленников, которым позволили снова стать на самостоятельную работу.

Ниоткуда не следует, чтобы социализм на первых же порах уничтожал мелкую собственность и мелкую промышленность в городах, в то время как мы признаем неизбежным существование в деревне и мелкого крестьянского хозяйства, и кустаря и призываем помогать им»[44].

Помимо пространных докладов и донесений Луначарского в Центр летели и экстренные телеграммы: освобождать от мобилизации родившихся в 1890 г., если они являются единственными работниками семьи; нужна помощь в строительстве Галичской электростанции и телефонной сети; возникли сложности с мобилизацией местного крестьянства; необходимо позаботиться об улучшении материального положения служащих губернских военных комиссариатов…

Пользуясь предоставленными полномочиями, нарком решал острые проблемы и на местах. С председателем местного губисполкома он подписал весьма показательное постановление об амнистии участникам августовского восстания в 1918 г. в Ветлужском и Варнавинском уездах губернии. В целом же увиденное в Костромской губернии привело Луначарского к печальному выводу: «Вот одна из потрясающих глупостей или одно из потрясающих преступлений, какие находишь при расследовании на местах в достаточном количестве. Я совершенно понимаю, что на этой почве вырастает легенда о белогвардейцах, сидящих в Центре и разрушающих хозяйство Республики. Это легенда, но она как две капли воды похожа на правду. Если бы белогвардейцы действительно сидели в наших хозяйственных центрах, то они вряд ли могли добиться лучших результатов в смысле разложения хозяйственной жизни страны»[45].

Луначарский понимал самые глубинные процессы, которые происходили в провинции и деревне, и можно только удивляться, как он был прозорлив и мудр и как важны были его советы Ленину и вождям революции. Вот, например, его размышления о кулачестве и бедноте Костромской губернии: «В кулаческой деревне Самети, где зажиточный костромич преобладает, равным образом и в Красном селе, похожем больше на город, чем на село, вы на каждом шагу имеете двухэтажный купеческий дом, избы просторные и изукрашенные прекрасной резьбой, мужики степенные с окладистыми бородами, очень умным взором, внимательные и терпеливые.

По правде сказать, я положительно любовался на собраниях этими деревенскими министрами, которых никаким словом