Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 19

Обдумывал свою работу заранее очень тщательно. Лишь все обдумав, писал. Сначала создавал идею вещи и лишь затем облекал ее эмоциями и живой тканью.

Под влиянием новых фактов, при ошибках соглашался с тем, что его положение неверно, и менял его. Основную проблемную мысль мог менять по форме, но, по сути, она не менялась. Иногда мог говорить о том, что сам считал еще несовременным, считал некоторые мысли преждевременными для масс. Внутренне никогда ни от чего не отказывался, но диалектически умел перестраиваться. Всегда был сам по себе.

Был очень логичен и последователен, но вместе с тем его можно сравнить с живописью, а не со скульптурой, был несколько распространяющимся вширь. Была большая чувствительность и ранимость нервной системы. Очень рано старался вытеснить неприятное. Мыслил всегда конкретными образами, в абстрактных вещах также давал конкретные образы. Анализировал окружающие явления и вещи прекрасно. Был наблюдателен, но привносил много из литературы. В конкретной жизни многого не понимал, был как ребенок. Конкретное его не привлекало. Был наблюдателен в большом диапазоне, но в маленьком масштабе не был наблюдателен.

Свое мышление на основе внутренней закономерности, а не на основе формальных признаков. Гипотезы, теории любил строить в поэтическом плане: научные гипотезы были несовременны, сильно проникнуты вопросами искусства, он их не выставлял напоказ. Теория этики и эстетики была его собственная, а не заимствованная. Практические выводы умел делать на своих абстрактных теоретических рассуждениях. Вообще в нем была какая-то центральная идея, и для нее он подбирал материал всю последующую жизнь. Несмотря на меткость, у него был основной стержень, который проходил через всю жизнь. Некоторое время был примиренцем. Это шло от внешней культуры, очень быстро отошел от этого, так как в этом была суть. Прекрасно умел отделять существенное, главное, умел поставить все на свое место, отбросить второстепенное.

А.В. Луначарский среди работников Наркомата просвещения. 1920-е гг.

На заседании сидел спокойно слушал, как бы соглашался, а в результате давал резолюцию-эссенцию из всего сказанного, но глубоко продуманного, с большим налетом собственного. Мог в немногих словах передавать суть книги, происшедшего, так мог рассказать целые философские системы. Прекрасно мог выделять центральную идею, фигуру в произведении.

В новой области ориентировался очень быстро, моментально схватывал суть. В сложной ситуации также ориентировался очень быстро, никогда не терялся в ней.

Спорить любил и в порядке собеседования, и в дискуссиях публичных. Логически старался доказывать противнику свою точку зрения, но вместе с тем был полемистом. Иногда в докладах сознательно допускал слабые места, с тем чтобы потом обрушиться на противника. Был быстр в ответах. Очень эластичный, быстрый, сильный ум. В выводах был прост, решения были стройные, продуманные. Не был расплывчатым человеком.

Любил афоризмы, парадоксы. Удачные афоризмы любил приводить и сам придумывал их. (РГАЛИ. Ф. 279. Оп. 1. Д. 182. Л. 1–42.)

Нарком на фронтах Гражданской войны

Облик наркома просвещения будет не полным, если не обратить внимание на его показательную эпопею участия в качестве почти что «военного деятеля» в событиях Гражданской войны. Напомним, что до апреля 1919 г. Луначарский оставался работать в Петрограде в роли фактического заместителя Г.Е. Зиновьева, совмещая эту работу с обязанностями наркома просвещения. И в этот период он занимался самыми разными вопросами, в том числе военного значения. О том, насколько тревожным было то время, свидетельствует беседа наркома с американским журналистом Рисом Вильямсом в начале апреля 1918 г., когда Луначарский, который «выглядел в эти дни более мрачным», чем обычно, сказал: «Нам, может быть, придется оставить Москву, но если перед уходом мы и хлопнем дверью, то все равно вернемся назад!»[26]

Интересно в связи с трудностями военного времени активное участие Луначарского в организации так называемых «государственных передвижных барж», которые должны были летом 1918 г. в качестве эксперимента проплыть по рекам Кама и Вятка в Вятской губернии и организовать обмен товаров на хлеб. Луначарский не только отстаивал эту идею на Совнаркоме и в письме к Ленину от 12 июня, но и сам хотел поехать туда в качестве «чрезвычайного комиссара»[27]. И хотя из-за вынужденной поездки наркома в Москву его участие в экспедиции «баржелавок» не состоялось, такая экспедиция была проведена, оказалась весьма успешной, что вызвало даже восторженную телеграмму Ленина от 18 августа 1918 г.: «Приветствую успех. Телеграфируйте срочно и регулярно сколько именно ссыпано и доставлено в Саратов и когда. Особенно важно… собрать полностью все излишки хлеба…»[28]

Под гнетом забот и тревог…

Пройдет менее полугода, и Луначарский одобрит план Г.С. Долгорукова об организации зарубежной помощи голодающим детям, заключавшийся в обращении к американскому народу А.А. Брусилова, патриарха Тихона, М.Н. Покровского и других деятелей культуры с просьбой собрать деньги, а на них закупить в Швеции продукты. Эту идею поддержал Ленин. В середине мая 1919 г. он направил наркому телеграмму: «Дайте согласие на указанные Вами условия доставки и оплаты продуктов из Америки»[29]. До 15 тонн продовольственных грузов тогда поступили в страну по этой линии, и она еще будет использована во время голода 1921 г.

Луначарский не мог не участвовать прямо или косвенно во многих коллизиях противоборства в революционной России, постоянно курсируя между Петроградом и Москвой в 1918–1919 гг. Историк Борис Хавкин в своей статье «Искать, но не найти» в журнале «Родина», расследуя обстоятельства убийства Мирбаха и левоэсеровского мятежа, сомневался в непричастности к покушению на германского посла Дзержинского и даже самого Ленина. По его словам, «как ни странно, больше всех от убийства Мирбаха выиграл именно Ленин, которому удалось с помощью официального Берлина сохранить Брестский мир, а последнее препятствие на пути к однопартийной диктатуре большевиков – партию левых эсеров – уничтожить». Сотрудник советского полпредства в Берлине Г.А. Соломон рассказывал, как нарком торговли и промышленности Л.Б. Красин вскоре после июльских событий говорил ему, что «такого глубокого и жестокого цинизма» он в Ленине «не подозревал». Ленин, рассказывая Красину о том, как он предполагает выкрутиться из кризиса, созданного убийством Мирбаха, «с улыбочкой» говорил, что мы «произведем среди товарищей левых эсеров внутренний заем и таким образом и невинность соблюдем, и капитал приобретем»[30].

Б. Хавкин в своей статье ссылался на свидетельство А.В. Луначарского, что «Ленин в его