Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова Страница 18

И тут опять третий взрыв. Я упал, и мама тоже. Потом подошёл, вижу – она уже мёртвая лежит.

Записано 10/II—42 г., в детдоме № 1, в г. Ташкенте

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 5

Петя Коняев, 13 лет, г. Могилев

№ 17. Тётенька, дяденька

Немцы начали бомбить все домики кругом, а мы с моей подругой Геней так испугались, так испугались, что выскочили на улицу одни и побежали в лес. В лесу было много женщин, стариков и маленьких детей: некоторые дети были со своими матерями, а другие были одни, как и мы. Мы сидели в лесу до утра. По дороге мимо нас мчались грузовики с беженцами. Мы с Геней попросились в одну машину, и нас взяли. Эту машину мы всю по бокам обложили березняком, чтобы германские самолёты сверху думали, что это не машина, а лес. Но все равно, когда мы подъезжали к Минску, нашу машину стали обстреливать германские самолёты. Как начали, как начали из пулеметов рокотать! Мы вылезли из машины и побежали в овраг. Мы там, в овраге, просидели долго. А немцы бомбили и обстреливали всех, кто бежал по полю от шоссе. Недалеко от нас сбросили девять бомб; семь человек ранили осколками, и двух насмерть убили. Потом прилетели наши истребители и разогнали немцев. Тогда мы осмелели, вылезли из оврага и поехали дальше.

Добрались мы до Минска и сразу повернули назад – весь Минск горел, одни только каменья торчали. Мы попросились в другую машину и поехали в сторону Смоленска. На дороге мы видели много раненых и убитых. А в одном месте там лежала одна тетя, которую ранило в плечо и в ногу. Мы к ней подбежали, и она нам со слезами сказала: «Снимите, девочки, у меня с головы косынку и перевяжите мне ногу». И вот мы сняли косынку и перевязали ей ногу. У нее было хорошее пальто, оно лежало возле. Она говорит: «Возьмите, девочки, пальто себе», но мы его не взяли, потому что мы думали, что сегодня мы живы, а завтра и нам то же будет: хоть убьют, хоть ранят.

24 июня, в шесть часов дня, мы прибыли в Могилёв, и нас усадили в эшелон. Мы сначала очень радовались. Но около Орши наш поезд стали обстреливать германские самолёты, и тут мы все побежали в рожь и сидели во ржи двое суток, а наш поезд фашисты разбомбили в щепки, и возле нас, в рожь, тоже сбросили три бомбы. Мы спрятались в канавку. Одна бомба нас совсем засыпала песком. Потом мы обтряхнулись и побежали на линию.

Через несколько часов по линии проходил другой поезд. Он возле нас остановился, и мы с Геней и с другими людьми на него сели. В этом поезде нам сильно хотелось кушать. Многие люди давали нам хлеба и денег и кормили нас, что у кого было. Но этот поезд немцы обстреливали каждую ночь… Наконец, нам соседи рассказали, что в нашем поезде едет шпион. Это был дяденька, но он был одет в тётенькину одежду, и все думали, что он тетенька. Как только настанет ночь, он выходит на подножку. Если люди спрашивают, почему ты, как настанет ночь, выходишь из вагона на подножку, то он отвечает, что в вагоне не может ехать – его тошнит… И вот ночью одна тётенька увидела, что переодетый как тётенька дяденька стоит на площадке с радикюльчиком, и раскрывает этот ридикюльчик, и показывает своим германским самолётам знак. Когда мы доехали до станции, тетенька позвала двух милиционеров, которые взяли этого шпиона. На ногах у него оказались такие железные провода намотаны.

Теперь я живу в Ташкенте, в детдоме, и учусь в пятом классе. Сперва, как только я приехала в Ташкент, мне было как-то дико, а также очень было жарко. А теперь я уже привыкла, стало мне хорошо. Но только когда окончится война, я все равно поеду домой, в Белоруссию.

Записано 10/II—42 г., в детдоме № 1, в г. Ташкенте

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 15–16.

Маруся Лаппо, 12 лет, г. Пружаны (Белоруссия)

№ 18. Красные волосы

Мы с Люсей скакали во дворе через скакалку, а немец вдруг зачал бомбардировать. Он зачал кидать бомбы с часами. Я видела, как одна бомба лежала перед домком. Лежит спокойно, а потом вдруг и домка нету.

Вот сегодня зачал бомбардировать, а завтра нам казали: немец уже не далеко от нас. Мы как услышали, что немец придёт, то мы, и соседи, скорее злапали детей маленьких и бежали поглубже в российские границы.

Мы немца уже видели в 39-м году, когда он взял ключ и всех выгонял из квартиры: «Идите, куда схочете, это не наше дело».

Мы с мамой и другие соседи крылися в лесах под деревьями. В домки крыться было нельзя, бо он всё кидал в домки бомбы. Мы когда бежали, то по лошакам мертвым и по людям мертвым шли. Ночью мы шли, а днём крылися. Там на мохе лежала одна девочка, так у неё руки и ноги и пальцы – всё было отдельно. Вот тут девочка, а вот тут нога, а вот тут палец.

А другую девочку немец вбил из пулемёта, так мы её знали. Геничка, у ней волосы были очень белые. Она в соседнем домке жила. Мама ей казала: «мы тоже будем бежать, Геня, мы пойдём бежать». А она кажет: «нет, мама, я здесь останусь, я буду умирать на своей кроватке». Мама кажет: «как! твоя мама бежит, и сестрёнка бежит – и ты тоже будешь бежать». Но мама за руку её не взяла, и она вперёд бежала сама. Мама несла маленького ребёнка на руке. А тут немец начал бомбардировать с пулемётами и эту девочку вбил в голову. Из уха, из носа кровь. Волосы были белые, а стали красные с кровью. И уже не жива. Мама идёт, видит: Геничка уже не жива.

Так мы бежим и кроемся, бежим и кроемся. Ставишь ножку, так смотришь, чтобы на мёртвого не наступить. Из бомб, из пулемётов вбивали. Мы легли под деревьями,